Медведев. Книга 8. Договор - Гоблин MeXXanik

— Вы предлагаете мне попросить Губовых уехать, — не оборачиваясь, произнёс я.

— Да, — ответил Молчанов.

— Потому что кому-то из старших не нравится их присутствие?

— Не кому-то, — поправил меня Молчанов. — Большинству. А это может стать причиной конфликта.

Я повернулся к нему и спокойно произнес:.

— Если я начну выгонять гостей всякий раз, когда кто-то сочтет их неудобными, мой дом очень быстро станет пустым.

Молчанов выдержал мой взгляд:

— Я не говорю о каждом неудобном госте. Я говорю о существе, которое в своём мире стояло на уровне богов

— А я говорю о человеке, который сегодня сидел за столом у Инги и держал чашку так, будто боится пролить чай на скатерть, — ответил я. — И о женщине, которая впервые за долгое время, кажется, просто радовалась, что её семья рядом. И об их сыне, который, возможно, впервые нашёл место, где ему легче дышать.

Молчанов чуть поджал губы.

— Сентиментальность опасна, Николай Арсентьевич, — холодно произнес он.

— А малодушие ещё опаснее. Как и трусость.

Молчанов молчал. Несколько секунд он просто смотрел на меня, а затем наконец произнес:

— Это не проявление трусости, мастер-князь. Это снижение рисков. Если старший народ решит, что вы сознательно привечаете угрозу, недоверие может разростись.

— Но Инга спокойно приняла их в своем доме, — парировал я. — Хотя, думаю, она наверняка рассмотрела кто такой Губов.

Молчанов чуть заметно прищурился.

— Инга Сергеевна не является мерилом безопасности для всего Северска.

— Нет, — согласился я. — Но она умеет чувствовать старший народ. И если она не выставила Губовых за калитку, значит, прямой угрозы не увидела.

— Или решила дать им шанс, — тихо произнёс Морозов.

Я посмотрел на него. Воевода с задумчивым взглядом сидел в кресле, положив ладони на подлокотники, и уже не улыбался.

— И это тоже, — признал я.

Молчанов медленно выдохнул.

— Дать шанс существу ранга Первого — это очень красивое решение. Но если оно окажется ошибочным, последствия будут очень тяжелыми, — ответил он, глядя на меня. — И вы должны это понимать.

— Я понимаю.

— Не уверен, — сухо произнес Молчанов.

Я вернулся к креслу, но не сел. Постоял рядом, положив ладонь на спинку.

— Вы ведь не боитесь гнева старшего народа, — ответил я. — Причина в другом.

Директор фонда опустил взгляд на сцепленные пальцы. Потом медленно разжал их.

— Сила первых всегда с чем-то связана, — произнёс он. — С чем-то разрушающим человека или общество. Кащей жадность и жажда нажива. Лихо — несчастья и болезни. Горыныч — огонь и жажда разрушений. Этим они питаются. Эти эмоции делают их сильнее. Но Губов-старший…

— Что с ним?

— Мы не знаем, какое начало он несёт. А если он действительно смог закрепиться здесь и прожить десятилетия, значит, наш мир нашёл для него форму. Но эта форма не обязательно безобидна. И здесь, в Лукоморье, она может легко слететь, обнажив его личину. Я не утверждаю, что Губов-старший враг. Просто хочу донести до вас, что его нельзя воспринимать только как мужа Анны Павловны. Он слишком силён по происхождению.

— И при этом за все эти годы не устроил катастрофу, — заметил я.

— Или устроил, просто мы пока не связали с ним эту катастрофу, — поправил Молчанов.

В кабинете снова стало тихо. Потому что возразить было нечем.

Я вспомнил старшего Губова в беседке. Как он положил ладонь на плечо жены. Как она неожиданно зарделась. Как он тихо сказал, что рад быть здесь всей семьёй. В нём было столько человеческого, что подозревать его в чём-то чудовищном казалось почти неприличным.

— Все мы не те, кем желали или желаем казаться, — ответил я после паузы. — Я хороший тому пример. Да и Владимир Васильевич тоже. И его приняли в Северске, несмотря на биографию и прошлое.

Морозов чуть заметно повернул голову в мою сторону. Выражение его лица практически не изменилось, но взгляд на миг стал другим. Чуть менее колючим.

— Не уверен, что меня приняли, — произнёс он сухо. — Скорее смирились с моим существованием.

— Здесь есть одна небольшая разница, — возразил Молчанов, проигнорировав слова воеводы. — Прошлое Владимира Васильевича мы знаем хотя бы частично. А с Губовым-старшим мы имеем дело вслепую.

— У него есть жена, которая его любит. Сын, который вырос… относительно нормальным. Мы знаем о нем не так мало.

Молчанов посмотрел на меня так, будто я вместо аргумента положил на стол пирожок.

— Николай Арсентьевич…

— Я понимаю, — сказал я. — Это не доказательство безопасности. Но и ваши страхи — не доказательство угрозы.

В кабинете опять стало тихо. Федя чуть шевельнул листьями, будто собирался поддержать одну из сторон, но Молчанов, даже не глядя на него, очень отчетливо произнёс:

— Си-деть!

И к моему удивлению, цветок послушно замер.

— Хорошо, — сказал наконец хозяин кабинета, глядя на меня. — Допустим, вы оставляете Губовых в гостях. Что дальше?

Я улыбнулся и пожал плечами:

— Посмотрим.

— Может быть, он как-то связан с предстоящей экспедицией, — напомнил директор фонда.

— И тогда, это быстро вскроется, и у нас будет причина выставить его из княжества, — ответил я. — Вы сами сказали, что здесь он не так силен, как в родном мире. А вся его сила перед старшим народом держится исключительно на страхе. Но в одном вы правы.

Молчанов удивленно поднял бровь:

— И в чем же, позвольте полюбопытствовать.

— Нужно будет поговорить с ним за чашкой чая, — ответил я. — Как сказала ваша подчиненная: в Северске за чашкой чая можно быстро найти общий язык.

Морозов тихо хмыкнул.

— Смелое решение, мастер-князь, — произнес он.

Молчанов посмотрел на меня так, будто пытался понять, где заканчивается моя ирония и начинается упрямство. Видимо, граница была неочевидной. Впрочем, я и сам не до конца её видел.

В кабинете повисло неловкое молчание, которое прервал стук в дверь.

— Войдите, — произнёс директор фонда.

Дверь открылась, и в кабинет заглянул молодой служащий, которого мы видели в холле.