Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
— Туда нельзя, — сказал Рустам, даже не оборачиваясь. — Там кредитный договор.
— Его же можно на панель переложить.
— Его нельзя сдвигать. Он там с восемнадцатого года лежит. Если сдвинуть, банк почувствует.
Мы сели сзади. Второй ряд у «Газели» узкий, жёсткий, пахнет дерматином и чужим табаком, и колени упираются в спинку переднего сиденья. Лера оказалась у окна, я посередине, а справа от меня лежала коробка с пластиковыми ложками, которые всю дорогу тихо шуршали.
Рустам выехал на МКАД, потом ушёл на Волгоградку. Москва ночью вся оранжевая, фонари идут подряд, и в салоне то светлеет, то темнеет, как будто кто-то медленно моргает.
— Человек думает, что он везёт груз, — сказал вдруг Рустам в пространство. — А на самом деле груз везёт человека. Я, например, «Газель» взял, чтобы деньги зарабатывать. А теперь я зарабатываю деньги, чтобы у меня была «Газель». Понимаешь разницу?
— Понимаю, — сказал я. — У меня похожая история с ларьком.
— Вот. Платить до тридцать первого года. Потом возьму ещё один.
— Зачем?
— Чтобы было ради чего ехать. Без кредита человек расслабляется. Расслабленный человек выходит из кабины, а там… — Он не договорил, переключил передачу. — Там всякое.
Лера смотрела в окно. На светофоре у Текстильщиков нас подбросило на трамвайных рельсах, и она, не глядя, вцепилась мне в плечо. Потом отпустила.
Через пару минут, на следующей кочке, Лера положила руку обратно и уже не убирала. Я сделал вид, что ничего не происходит, и Лера, кажется, тоже сделала вид, и так мы ехали оба, старательно ничего не замечая.
— Папа раньше сам диваны развозил, — сказала она через какое-то время. Тихо, в стекло. — Когда цех только открыл. У него был такой фургон, «Москвич», каблук. Мне лет пять было. Он брал меня с собой по ночам, потому что маме надо было спать, а я не спала. Клал меня сзади на поролон. Там рулоны поролона лежали, жёлтые, пахли клеем. И пел Высоцкого. Ужасно пел, вообще мимо всего.
Я молчал. Фонарь, темнота, фонарь.
— А я считала фонари, — продолжила Лера. — Решила, что если досчитаю все до одного, он не устанет. Ну, папа. Что не уснёт за рулём. Ни разу не досчитала, засыпала где-то на сороковом.
Она помолчала.
— Это не Правило, если что. Я их тогда ещё не писала. Просто я так делала.
Я ничего не ответил. Не потому, что нечего было, а потому что всё, что приходило в голову, было не то. «Прикольно», «у меня тоже батя», «а сейчас вы как». Всё это звучало бы как ценник на чужую вещь.
Я просто запомнил. Жёлтый поролон, клей, «Москвич»-каблук, сорок фонарей. Положил куда-то внутрь, на ту полку, где у меня лежат дедовы часы и запах общажного коридора в день, когда меня выселили.
Где-то у Кузьминок Лера уснула. Я понял это не сразу. Сначала её рука на моём плече потяжелела, потом голова съехала мне на плечо, и прядь пепельной чёлки щекотнула шею. От неё пахло полынью и немножко Садоводом, жареным маслом и картоном.
Плечо у меня затекло минут через десять. Я не пошевелился.
Рустам глянул в зеркало заднего вида.
— Не буди, — сказал он вполголоса. — Человек, который спит в «Газели», мне доверяет. Мне редко доверяют. В основном банк.
Я сидел и считал фонари. Дошёл до шестидесяти трёх, пока мы не свернули с освещённой улицы в промзону.
Депо у Литейного ночью выглядело так, будто его нарисовали два разных художника и не договорились. Половина была обычная: забор из бетонных плит, будка охраны, кривой фонарь, лужа на въезде. А за забором, там, где начинались пути, свет становился другим, желтее и гуще, и рельсы блестели так, словно их только что протёрли тряпочкой.
На стыке, у ворот, где асфальт переходил в шпалы, стоял вагон 604. Фары включены, печка, судя по запотевшим окнам, тоже. Из открытой двери тянуло ландышами так, что Лера проснулась ещё до того, как мы остановились, и сонно спросила, почему пахнет весной.
У подножки стояли тётя Люба и Фина.
Тётя Люба в своём оранжевом жилете держала лом под мышкой, как зонтик, и что-то очень энергично объясняла, рубя воздух свободной рукой. Фина в моей серой толстовке, в шапке от тёти Зины стояла смирно, сложив руки, и моргала.
— … А второй мой, Генка, вроде и нормальный был, — разносилось меццо-сопрано на всё депо, — вроде и рукастый, а как стрелку зимой переводить, так у него радикулит! А сейчас и того хуже, сейчас мужик пошёл, он тебе в телефоне сердечко поставит и думает, что всё, женился, обязательства выполнил! Ты понимаешь меня, девонька?
Фина кивнула. Медленно и очень серьёзно.
— Вот! Ты понимаешь! А они не понимают!
Потом Фина повернула голову и увидела «Газель». И меня, вылезающего из неё с затёкшим плечом.
Она сорвалась с места так, что тётя Люба осеклась на полуслове. Добежала, врезалась в меня и обняла. Сильно, но аккуратно, как обнимают человека, который может сломаться, и я в тот момент действительно мог. Руки у неё были ледяные даже через куртку. Пахло от неё «Шаумой» и хлебом.
— Ну всё, всё, — сказал я ей в шапку, похлопывая по плечам. — Соскучилась, что ли? Мы полдня всего не виделись.
Фина кивнула мне в плечо. Потом отпустила, шагнула к Лере и обняла её тоже. Лера на секунду окаменела, видимо, не ожидала, а потом неловко похлопала Фину по спине, как хлопают чужую собаку, которая вдруг оказалась доброй.
— Привет, — сказала Лера. — Мы тебе мешки привезли. Пятьдесят килограмм каждый. Тебе понравится.
Фине, конечно же, понравилось.
Я открыл задний борт «вверх и на себя, как девушку на танец», и Фина начала разгрузку. Она брала мешок карамели одной рукой, второй брала другой мешок, и шла к вагону так, будто несла два пакета с батонами. Внутри она укладывала их вдоль стенки ровными рядами, швами в одну сторону. Коробки с бусинами ставила отдельно, коробки с крышками отдельно, вешалки без крючков сложила стопкой, выровняв по углу ладонью.
Тётя Люба смотрела на это с материнским восторгом.
— Ни одного кривого, — сказала она. — Как огурчики в банку. Вот это рабочий человек, вот это я понимаю. Генка бы так не смог. Он бы уже заныл и лёг.
Рустам смотрел из кабины. Он видел,