Сердце зимы - Снежана Чехович

Скинув с себя рюкзак, Ронни сел на бортик фонтана. Устроившись поудобнее, он скрестил вытянутые ноги и полез в рюкзак за термосом с остатками кофе.

— Мама — бывшая балерина. Она получила серьёзную травму, потом родила меня и уже не смогла вернуться на сцену. — Я потёрла лицо ладонями и принялась шарить по толстовке в поисках вишнёвых леденцов, однако вспомнила, что она не моя, и что леденцы остались в карманах худи, которое я в запале швырнула в кусты. — И теперь мне мерещится всё это. Балет… Думаешь, стоит сходить к миссис Гарнер? Это ведь не нормально, что у меня галлюцинации.

— Честно говоря, не рекомендовал бы. Ты видела, до чего миссис Гарнер довела Марго? Нервная, дёрганная. Я сам становлюсь нервным, когда вижу эту женщину. И её вечно наклеенная на лицо улыбка — жуть.

Я покачала ногами, разглядывая свои ноющие после физической нагрузки ступни. Эта фантасмагория выглядела дебильной насмешкой. Из всего возможного — именно балерины. У меня даже пальцы ног заныли фантомной болью.

Вспомнилось, как мама орала на меня за слабые успехи. Как злилась, если меня ставили в кордебалет. В её понимании я была обязана быть исключительно на первых ролях, потому что во мне столько нереализованного таланта! Не знаю, был ли этот мифический талант, или мама себе его выдумала, но крохотный огонёк моего детского интереса был задут, залит водой и сверху засыпан песком, чтобы уж точно больше ни за что и никогда не вспыхнуть. Её не волновало, что мне больно. Не волновало, что я практически не ела, в свои-то двенадцать-тринадцать лет. На все жалобы она лишь улыбалась с какой-то странной гордостью и говорила: «Балет — это красота, а красоты без боли не бывает» или «Соперничество либо ломает, либо закаляет. Тебя оно закалит». Не знаю, с чего она решила, будто я не сломаюсь. Сломалась ведь, в итоге. Сейчас мне шестнадцать, и уже два года я не танцую. Никогда в жизни не чувствовала себя так спокойно, как сейчас. Да, моя жизнь пуста. Я ничем не занимаюсь, ничего не хочу и ни к чему не стремлюсь. Да, я пустышка и ничего собой не представляю. Но я и не страдаю. Мне не больно. Я не презираю себя за то, что успешна меньше других детей. А эти бесконечные театральные кружки, в которые мама меня тащит, по крайней мере, не выжимают меня досуха, не пьют мою кровь. Я могу филонить, могу работать на «отвали», и мне ничего за это не будет.

Я ведь просто такой родилась — безыскусной, ленивой, неспособной достичь необходимых маме вершин, неинтересной даже самой себе. Балет мог бы сделать меня кем-то. А вместо этого — стёр окончательно.

— Надо домой. — Я вздохнула. С облегчением, надо признаться. Потому что Ронни выслушал моё сбивчивое нытьё, но не стал ни о чём спрашивать, не покрутил пальцем у виска и не посоветовал обратиться к психиатру. — Придём сюда ещё?

Ронни запрокинул голову и посмотрел на меня с хитрым смешком.

— А я говорил, что ты влюбишься в это место.

7. Ронни проводил меня до двери. «Чтобы всякие бешеные балерины не преследовали», — сказал он, и я почему-то расчувствовалась. Мои эмоции пульсировали чувствительностью, как оголённый нерв; я готова была выплеснуться вся, без остатка — в слезах, например. Но заплакать я всё-таки не смогла. Не знаю, как люди это делают — просто плачут, просто смеются… у меня не выходит.

По-тихому пробравшись на чердак, я переоделась ко сну и плюхнулась на матрас. Мой немигающий взгляд приклеился к лампе накаливания, скудно рассеивающей темноту. Наконец, устав бесцельно таращиться в одну точку, я взялась за «Хоббита» — старую, едва не рассыпающуюся под пальцами книгу. Хотелось отдохнуть от снега и балета — что-то его становилось слишком много в моей жизни. Неоправданно много. Однако мне никак не удавалось сосредоточиться, и, в конечном счёте, «Хоббит» отправился обратно в стопку, кривоватой башней возвышающуюся возле матраса, а на замену ему пришло «Сердце зимы» — целёхонькое, слабо пахнущее гарью.

«Оно приближается. Неотвратимое. Окутанное дымчатым саваном — переплетением ночи и зла.

Взлетают вверх молочно-белые ноги острыми стрелками на четверть часа. Прогибаются спины в немой агонии. Танец тишины сменяется танцем предчувствия. Сверкающие инеем ресницы трепещут, бескровные губы дрожат. Скрип снега — единственный аккомпанемент, доступный безмолвию.

Прикосновение к клавишам лёгким нажатием — взрыв, искажающий танец. Балерины движутся, ломаются, кровоточат. На снегу — крупные капли-вишни, распускающиеся тёмными цветами зова о помощи. Звучит минорный аккорд. Плоть лопается, облезает, обнажает отлитые из стали кости. Лохмотьями обвисает разорванная кожа. Чистота белого запятнана красным. Испорчена красным. Расцвечена красным. Торжество отражается в лицах балерин. Они вытягивают окровавленные руки и танцуют на спицах. А она стоит в тени деревьев — Королева Чёрных Лебедей, безликая и невзрачная. Держит в руках корону из хрусталя и льда, плачет чернильными слезами».

Я захлопнула книгу. Королева Чёрных Лебедей — так ведь я подумала в последний миг, прежде чем перестать дышать. Это просто какой-то бред. Словно я — героиня книги, а этот человек за роялем — мой писатель. Мой композитор. Или будто писатель — я, и я пишу своими мыслями, своими смертями эту мерзкую книжонку.

Прямо передо мной в электрическом свете закружились снежинки. С полупьяным безразличием я подставила ладони, и кожу кольнуло холодом сыплющегося снега. Умирать снова? Ладно. Я не готова, но — ладно.

Откинув плед, я выбралась из своего уютного гнезда и прошлась по чердаку. Снежные хлопья падали из темноты, клубящейся между потолочных балок. Что-то коснулось моего плеча — или кто-то. Я порывисто обернулась, но никого позади себя не увидела — лишь смутную тень на периферии зрения, будто бы человек, дотронувшийся до меня, ускользнул в последнюю секунду.

— Не играй со мной, — сказала я, обращаясь к пустоте.

Как глупо, как жалко это звучало! Я ведь понимала, что одна на чердаке. Понимала, что никто ко мне не прикасался. Понимала, что снег не может сыпаться сквозь крышу.

Помотав головой, отчего мои волосы щекотно заскользили по открытой спине, а снежные хлопья, осевшие на кудрях, взметнулись вверх, я выключила свет и легла обратно на матрас с твёрдым намерением игнорировать продукты своего воспалённого сознания. Ронни был прав: идти к школьному психологу не стоит. Но