Пьяный некромант и семейные ценности - Mediocre

Я фыркнул, чувствуя, как в голове растекается тепло:

– А я-то думал, что это только моя фишка: бухать, чтобы не съехать с катушек, а оказывается, это древняя традиция… Я слышал голоса и до этого (я вспомнил Херобора), я видел призраков, но вчера… Что это было?

Кайе присела рядом, глядя на огонь.

– Земля выдохнула. Мы все слышали. Даже дети. Это значит – она говорила с нами всеми!

Я не сразу понял, что когда она говорит о земле имеет в виду тьму в принятом в Империи смысле.

– Мне снилось… что-то, – сказал я, пытаясь ухватить обрывки. – Точнее даже не снилось, я видел это в северном сиянии. Какие-то люди с бубнами, девочка у окна…

Полог вновь откинулся и вошла Аавве. Ветер занес за ней немного снега, но тот не растаял, просто исчез в воздухе.

– Ты видел тех, кто стоит на границе, – сказала она, подходя ближе. – Не каждому это дано.

Я посмотрел на ее лицо. В морщинах – тундра, в глазах – ледяное небо.

– Что это было, Аавве? Я слышал, как будто весь мир говорит сразу.

Она кивнула.

– Ты услышал дыхание Великой Мглы. Мы называем ее Матерью, что хранит равновесие. Ты пришел искать тьму, а она давно искала ухо, которое сможет ее понять.

Я молчал, переваривая услышанное. Старая шаманка опустилась у огня и заговорила, глядя на пламя, словно рассказывала не мне, а тем, кто сидит за гранью.

– Давным-давно, Белый зверь создал ледяную землю, чтобы сохранить свет небес, а Черный зверь – лег под нее, чтобы удержать покой. Между ними течет жизнь и оба они держат мир в равновесии. Когда люди забывают о Черном – Белый зверь гневается и лед трескается, приглашая его детей в этот мир. Когда люди обижают Белого – тьма сама выходит наружу, голодная и злая. Мы, саамы, – продолжила она, – слушаем обоих. Мы не зовем тьму, мы просто слышим ее просьбы.

Она посмотрела на меня.

– Ты тоже слышишь. Слышишь громче всех кого я когда-либо встречала на своем пути. И ты можешь отвечать, тьма тоже готова слышать тебя и хочет говорить с тобой.

Я провел ладонью по виску. В голове все еще звенело.

– Я видел… людей, танцующих в небе. Они хотели говорить со мной.

– Это шаманы, – сказала Кайе. – Те, кто ушел за грань. Если они звали тебя, значит, хотят передать что-то. Но туда нельзя идти без проводника.

Аавве кивнула.

– Я провожу, – коротко сказала она. – Сегодня ночью мы пойдем к воротам. Пусть духи расскажут, зачем ты им.

Огонь затрещал. На миг мне показалось, что в пламени мелькнула тень – словно кто-то посмотрел на меня прямо из очага. Я моргнул и видение исчезло.

К вечеру небо почернело. Северное сияние не пришло, только плотная, вязкая тьма опустилась на стойбище, словно накрыла его огромным меховым покрывалом, воздух стал глухим, как в пещере, даже собаки не выли. Саамы сидели у костров, но пламя казалось тусклым. Люди переговаривались шепотом, тревожно поглядывая на чум Аавве.

– Старая дверь открыта слишком широко, – сказал кто-то.

– Земля говорила громко, и теперь ждет ответа, – добавил другой.

Когда Аавве вышла, все стихли. Она подошла ко мне, укутанная в меха до самых плеч, в ее глазах сверкали отблески костра.

– Пришло время поговорить с ними, Виктор, – сказала она. – Великая Мгла не любит, когда ее зовут и не отвечают.

Я кивнул, чувствуя, как внутри все сжимается. Не скажу, что перспектива снова пережить вчерашний “bad-trip” меня порадовала, но вариантов не было. В конце-концов, именно за этим я и пришел – говорить с духами!

Петр шагнул вперед, зажимая рукоять ружья:

– Я с вами пойду.

Аавве повернулась к нему.

– Нет. Не с тобой хотят говорить. Ты пойдешь тогда, когда позовут тебя. А пока - не мешай.

Поручик хотел возразить, да и Лиза порывалась идти с нами, но я отрицательно помотал головой: мы с шаманкой пойдем вдвоем…

Стоило нам отойти от костров, как стойбище быстро растворилось за спиной и перед глазами остались только сугробы, редкие камни и ночь. Тундра не была мертва: она жила, двигалась, тихо дышала где-то рядом. Иногда казалось, что между нами и горизонтом кто-то идет – большой, шаг в шаг, но никогда не приближается.

Дорога вывела нас к замерзшему озеру. Мегалиты стояли в том же порядке, как я их видел вчера – каменные стражи у границы миров. Аавве остановилась между ними, воткнула в снег посох, прислушалась, посмотрела на небо, где не было всполохов света но почему-то сияла одна единственная тусклая северная звезда.

– Здесь, – сказала она. – Тут граница тоньше всего.

Я почувствовал это тоже: под ногами ледяная вибрация, знакомый гул из глубины. Шаманка достала из меховой сумы небольшой барабан и медленно, размеренно ударила в него. Звук был глухой, долгий… Было полное ощущение, что он – словно мячик – отскакивает от стен каменных глыб и зависает в воздухе. Она запела. Не словами, а звуками.

Я закрыл глаза и почувствовал, как звук вплетается в ритм сердца. И вдруг понял, что должен подать свой голос, не словами, а силой. Тьма, живущая во мне, откликнулась. Я протянул руку к посоху Аавве и когда дотронулся его, по воздуху прошла волна. Лед под ногами застонал. Из глубины поднялся свет – не ослепительный, а мягкий, серебристый, зеленоватый. Он струился, складываясь в силуэт. Перед нами стоял мужчина: высокий, с плечами покрытыми инеем, с глазами цвета северного сияния. Его тело дрожало, будто соткано из света этого самого сияния. Старая шаманка открыла глаза и на секунду замерла в растерянности:

– Отец… – прошептала она.

Дух кивнул, не поворачивая головы. Его взгляд смотрел прямо на меня.

– Ты зовешь слишком громко, человек, – сказал он. Я слышал голос не ушами, он словно звучал у меня внутри черепа. – Мы слышим тебя. Мать слышит тебя. Теперь слушай и ты нас в ответ.

– Кто это? Кого ты называешь матерью? – выдохнул я.

– Та, что живет под льдом. Тьма, что не зло и не добро. Это покой мира.

– Ты можешь говорить с ушедшими, – произнес дух. – Ты создан для того, чтобы слушать нас. Ты можешь звать нас. Можешь повелевать некоторыми