Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
— Так вы и исправьте, — сказал я. — Вы же знаете, как правильно.
— Знаю. Я в интернете оригиналы смотрю, по оптоволокну. — Семёныч вытянул руку над столом. Пальцы тряслись мелко и часто, как у человека, который пятьдесят лет таскал ящики. — А исправить не могу. Видишь? Напишу криво, будет некрасиво. Эстетику испорчу. А переписывать некому.
Он помолчал и добавил, глядя в сторону:
— Ну и на девок, конечно, тоже приятно глянуть, на бумаге, а не на этом, на экране. Но это так, бонус. Ты не подумай, внучек, я не извращенец какой.
— Я и не думаю, — сказал я честно. — Просто девок сейчас и в интернете полно. На любой вкус. Хоть с переводом, хоть без.
Семёныч посмотрел на меня с глубокой жалостью.
— В интернете, внучек, девка пиксель, — сказал он. — А тут она бумага. Её типография трогала. В ней энергетика. Ты вот кассу как считаешь, на калькуляторе или руками?
— Руками, — признал я.
— Вот. А почему?
— Потому что руками честнее.
— Ну и вот, — сказал Семёныч и убрал журнал обратно под брезент, бережно, корешком к корешку.
Фина за всё это время не сказала ни слова, как обычно, да и почти не двигалась. Она сидела на краю табуретки и смотрела на полку с амбарными книгами. Корешки стояли неровно. Один торчал на сантиметр вперёд, другой завалился набок, третий был поставлен вверх ногами, и цифры года читались задом наперёд.
Я видел, как у Фины подрагивают пальцы на коленях. Ей до смерти хотелось встать и поправить.
— Пётр Семёныч, — сказал я. — А если вам дать человека?
— Какого человека?
— Сотрудника. Будет приходить раз в неделю и разбирать архив. Под вашу диктовку исправлять ошибки в переводах. Ровно, аккуратно, ручкой. И стопки разложит, и корешки выровняет. У неё почерк…
Я осёкся, потому что понятия не имел, какой у Фины почерк. Я ни разу не видел, чтобы она писала.
Лера пришла на помощь.
— Она вымыла ванну в квартире так, что кафель отражает лучше зеркала, — сказала она. — Если она возьмёт ручку, буквы будут стоять по линейке.
Семёныч перевёл взгляд на Фину. Фина посмотрела на него, потом на полку, потом на меня.
— Хочешь? — спросил я её. — Тут много работы. Очень много. Сорок восемь лет никто не разбирал.
Фина медленно кивнула. А потом встала, подошла к брезенту, вытащила верхний журнал и раскрыла его.
На развороте позировала блондинка, перекинув ногу через спинку плетёного кресла и запрокинув голову. Фина посмотрела на неё внимательно, с тем же выражением, с каким разглядывала инструкцию к душевой кабине. Потом положила журнал на стол, отошла к стене и перекинула ногу через спинку табуретки. Запрокинула голову. Повернулась, проверила по картинке, поправила локоть.
— Фина, — сказал я. — Опусти ногу, пожалуйста.
Фина перелистнула страницу. Там была брюнетка, лёжа на животе, подбородок на ладонях, пятки вверх. Фина начала опускаться на ковёр с оленями.
— Фина! — Я встал. — Стоп. Задача отменяется. Это… это просто картинки. Их не надо повторять.
Фина замерла на полпути, наклонила голову и посмотрела на меня с искренним непониманием. Мол, а зачем тогда их рисовали. Потом послушно выпрямилась, закрыла журнал и положила его обратно на стопку, выровняв края.
Семёныч всё это время сидел с абсолютно невозмутимым лицом и пил чай.
— Хорошая девочка, — сказал он. — Понятливая.
Ага, подумал я. Вот прямо слишком понятливая. Отпусти её сюда одну раз в неделю, и через месяц она будет знать наизусть все позы с восьмидесятого года, а Семёныч ей ещё объяснит, что так в архивах положено работать. Она поверит. Фина ж всему верит, что ей говорят с серьёзным лицом.
Нет уж. Одну я её к этому деду-плейбою не пущу ни за какие поддоны.
Лера, кажется, подумала то же самое, только быстрее.
— Есть условие, — сказала она. — Фина приходит только с кем-то из нас. С Денисом, или со мной, если Денис занят. Одна не ходит.
— А ты, внучка, что, мне не доверяешь?
— Я никому не доверяю, Пётр Семёнович. — Лера улыбнулась ему своей лучшей университетской улыбкой, той, после которой парни на потоке неделю не решаются подойти. — И дело вовсе не в вас. Это я так устроена.
Семёныч подумал, потом крякнул и протянул мне сухую фиолетовую ладонь.
— По субботам, — сказал он. — И чтоб чай свой носили, мой кончается.
— И рассол, — сказал я, подумав про «толянуху». После «толянухи» Семёныч точно подобреет.
Дед посмотрел на меня поверх очков, и мне показалось, что за линзами что-то потеплело.
— И рассол, — согласился он. — Ладно, внучек. Пиши.
Он придвинул ко мне раскрытый журнал учёта за этот год. Я взял его карандаш и вывел в графе «Наименование»:
«Тара порожняя многооборотная (поддоны советские, тяжёлые). Возврат поставщику. 2 016 кг».
Семёныч наклонился, посмотрел и поморщился так, будто я пролил чай на ковёр.
— Внучек. Это что за буква?
— «Ж». Тяжёлые.
— Это не «ж», это паук раздавленный. Ты в школе чем писал, вилкой? Перепиши.
Я переписал. Он посмотрел ещё раз, вздохнул, взял карандаш сам и трясущейся рукой обвёл мою «ж», сделав её ещё хуже.
— Ну вот, — сказал он удовлетворённо. — Теперь видно.
Потом он постучал карандашом по краю журнала.
— Запомни, внучек. Поднимаю я всегда с гудком. Три гудка, значит, поддон мой, чистый, я его своими руками собирал. Два гудка, значит, кто-то подсел по дороге. Не моё. Тогда ты к поддону не подходи, пока сам не уйдёт. Понял?
Я все это, конечно же знал, но объяснять ничего не стал и просто кивнул. И спросил:
— А если не уйдёт?
— Уходит, — сказал Семёныч. — Всегда уходит. Только не всегда туда, куда хочется.
Архив Фине показали под самый конец, когда тётя Люба уже начала сигналить из вагона.