Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
Каруми застыла под аркой. Спина у неё выпрямилась, словно вдоль шеста. Браслеты молчали.
Эрранти застыла у бара с кубком на полпути ко рту. Медленно поставила его на стойку. Мысленно выругалась на четырёх языках, включая мёртвый шумерский, на котором ругаться было удобнее всего.
«Жабка, — подумала она. — Кто, ну кто тянул меня за язык. Я же даже не знаю, что эта „жабка“ такое. Каруми что-то бормотала в карете эдакое, я и ляпнула».
— Шамхат, — начала Каруми ровно, оборачиваясь. — Это просто фигура речи…
— Фигура речи, — повторила Шамхат и встала с пуфа. Босиком. Игла осталась висеть в воздухе. — У тебя рубин стучит, как у девочки на первом свидании. Ты двадцать семь минут сидела у его кассы. От тебя пахнет его рублями. А теперь ты знаешь, как зовут его жабку.
— Я не знаю, как её зовут и вообще я такого не…
— Значит, хочешь узнать?
Каруми медленно сунула руку в складки платья. Эрранти знала этот жест: там лежали весы. Маленькие, дорожные, с чашами из человеческих лопаток. Если Каруми их достанет, начнётся взвешивание. А взвешивание сестры против сестры кончилось в последний раз тем, что Месопотамия на полвека осталась без урожая.
Шамхат шагнула вперёд, и вместе с ней шагнул запах.
— Девочки, — сказала Эрранти, — давайте вы…
Раздался шорох, откуда-то сверху, с галереи. Тихий, сухой, будто кто-то провёл ладонью по шёлку. Или пересыпал песок из одной горсти в другую.
Все трое подняли головы.
По мраморной винтовой лестнице спускалась Килили. Медленно, ступенька за ступенькой, кутаясь в чёрный тренч до пят. Широкополая шляпа, похожая на ту, что носит Намтару, густая вуаль. Лица не видно, только тень. Шаги у неё были беззвучные, а шорох шёл откуда-то из-под тренча, будто там, под тканью, всё время что-то шевелилось.
Она остановилась на середине лестницы. Посмотрела на сестёр сверху вниз.
Голос пришёл с задержкой. Сначала шевельнулась вуаль, потом, через полсекунды, донеслись слова, шуршащие, рассыпчатые, как песок в часах:
— Прекратите базар, торговки. Она встала.
Тишина накрыла залу.
Эрранти почувствовала, как у неё внутри что-то сжалось. Не страх, нет, Эрранти не умела бояться. Но где-то глубоко, под рёбрами, её собственный реактор вдруг притих, как пёс, услышавший хозяйские шаги в прихожей.
Илтани… Старшая очнулась.
И дом это почувствовал раньше, чем сёстры успели переглянуться. Пол дрогнул. Не так, как от удара, а так, будто на крышу особняка тихо и плавно положили многотонную плиту. Гравитация скакнула вверх. Хрусталь в люстрах под мешковиной зазвенел, и подвески потянулись вниз, к полу, натягивая цепочки. Огонь в бронзовых жаровнях пригнулся, распластался по углям. Культист на ковре застонал и вжался в ворс. У Эрранти хрустнуло колено, а кубок на баре сам собой поехал к краю стойки и сорвался вниз, вдребезги.
Шамхат моргнула. Багрянец в её глазах начал медленно гаснуть, отступать, возвращая место жёлтому. Запах осел.
Каруми вынула пустую руку из складок платья.
— Старшая требует всех в покои немедленно, — бесстрастно прошуршала Килили и посторонилась на лестнице, пропуская.
Сёстры переглянулись.
Шамхат смотрела на Каруми долго, тяжело, с тем самым вопросом во взгляде, на который ответа она так и не получила. Он повис между ними, как натянутая струна, и Эрранти почти слышала, как она гудит от напряжения. Потом Шамхат подхватила с пола туфли и пошла к лестнице босиком, не оборачиваясь.
— Мы не закончили, — бросила она через плечо.
— Можно подумать, мы хоть раз заканчивали, — ответила Каруми и пошла следом. Браслеты зазвенели снова, но ритм так и не выровнялся.
Эрранти задержалась на секунду. Посмотрела на столик, на свёрток в белом венце инея, на лак, побелевший уже до самого края. Что-то в этом свёртке ей очень не нравилось. Но думать о нём сейчас было некогда. Она вздохнула, расправила плечи, привычно пригнулась перед аркой и всё равно задела притолоку макушкой. Тяжёлые шаги загудели по ступеням, отдаваясь в потолочных балках.
Недоштопанного культиста унесли слуги. Нить исчезла вместе с ним.
Зала опустела.
Жаровни чадили. Люстры тихонько поскрипывали, всё ещё натянутые давлением сверху. Килили стояла на нижней ступеньке и слушала, как удаляются шаги.
Сначала затихла Шамхат, она всегда ходила бесшумно. Потом Каруми, стихли щелчки её стальных набоек. Дольше всех гудела Эрранти, но и она наконец свернула в восточное крыло.
Тогда Килили выпрямилась.
Что-то в её осанке изменилось. Пропала сутулость, пропала отрешённость, с которой она всегда держалась при сёстрах: молчаливая, серая, незаметная, как тень от занавески. Словно пустое место.
Она спустилась с последней ступеньки и пошла к столу. Не спеша. Мягко, по-кошачьему, перекатывая шаг с пятки на носок.
Свёрток ждал. Иней вокруг него разросся, заплёл ножки столика, пополз по паркету узорами. Лак под холстом стал белым, как кость.
Килили остановилась рядом, немного постояла. Медленно стянула с правой руки чёрную перчатку, палец за пальцем.
Кожа под перчаткой оказалась странной. В тусклом свете жаровен она то казалась смуглой, то бледной, то с веснушками, то без. Будто никак не могла выбрать, какой ей быть.
Пальцы коснулись грубой холщовой ткани.
Иней исчез.
Мгновенно, весь разом, будто его и не было. Превратился в пар, лёгкий, тёплый, и поднялся над столом облачком. Свёрток перестал морозить. Он лежал под её ладонью и, кажется, грелся.
Под вуалью что-то шевельнулось. Улыбка. Блаженная, хищная, такая, какую сёстры у Килили не видели никогда.
Она взяла свёрток в обе руки, бережно, как берут младенца, и прижала к груди.
— Ну наконец-то, — прошептала она, и на этот раз голос пришёл без задержки, живой, дрожащий. — А я уже боялась.
Изнутри стукнуло.
Тихо, глухо, один-единственный раз. Будто слабое сердце сделало удар. Или крошечный кулачок толкнул изнутри ткань, проверяя, кто там снаружи.
Килили замерла. Потом засмеялась, беззвучно, одними плечами.
Она повернула свёрток к свету жаровни. Нить, которой он был перевязан, оказалась единственной. Тонкой, серой, витой, с крошечной восковой печатью на узле.
Охранная пломба. Кто-то очень не хотел, чтобы этот холст разворачивали раньше времени.
Килили сунула руку под тренч и вытащила маленькие ножницы. Изящные, с позолоченными кольцами, похожие на маникюрные. Лезвия блеснули.
Она поднесла их к нити. Раскрыла.
Сталь коснулась пломбы…
И весь особняк вздрогнул.
Сверху ударило. Не звук даже, а тяжесть. Шаг. Один шаг Илтани где-то в покоях на верхнем этаже, и этого шага хватило, чтобы гравитация в зале скакнула ещё