Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 - Юрий Розин

Через полчаса я понял, что Варя не спит: дыхание было не сонное. Еще через четверть часа стало понятно почему. Мороз к ночи набрал силу, и печь перестала спасать, тем более что она, как и я, прижималась к холодному борту, и Варя на своем краю тихонько, старательно, чтобы не было слышно, стучала зубами.

— Варя.

— Сплю, — сказала она сквозь стук.

— Слышу, как ты спишь. Иди сюда.

Пауза была короткой, секунды на три, а потом она просто перекатилась через ничейную полосу, спиной ко мне, и устроилась у меня под боком так решительно, будто всю жизнь только там и спала. Я обнял ее. Она была почти ледяная, и первые минуты ее ощутипо потряхивало, но потом дрожь ушла, дыхание выровнялось и потяжелело.

— Не вздумай что-нибудь сделать, — пробормотала она уже наполовину сонным голосом.

— Я бы не посмел.

— Зна-а-аю… — зевнула она. — Может быть… зря…

Я лежал в темноте, слушая ее дыхание и чувство было такое, будто мне не восемьдесят, а снова двадцать.

* * *

Дни пошли похожие один на другой, и в этом сходстве была своя прелесть, которую я, городской человек двух жизней, распробовал не сразу. Подъем в темноте, под перекличку рабочих. Каша из кухонного возка, такая горячая, что ложку приходилось студить. Долгий белый день, размеченный не часами, а верстовыми столбами, которые проплывали мимо так неторопливо, что каждый успевал надоесть. Обед на ходу. Сумерки и огни. Ужин, а после него ночь под овчиной.

На третий день прошли большое село, и половина его высыпала к тракту смотреть на обоз. Мальчишки бежали вдоль платформ верста за верстой, самый отчаянный подобрался к тягачам, но был довольно жестко отогнан солдатами, из-за чего разревелся прямо на обочине. Сема, чтобы успокоить, выдал ему пирожок, подогретый на каретной печке.

Вечерами у наших карет собиралась пестрая компания. Кареты составляли почти борт к борту, в сидячих зонах открывали двери с обеих сторон, в результате чего получалось как бы длинное пространство и можно было переговариваться, даже продолжая сидеть. Приходили конюхи, с которыми подружился Сема, Гурьев, товарищи Жарова.

Разговоры шли дорожные, ленивые, ни к чему не обязывающие и от того вдвойне приятные. Варя общалась меньше обычного, рисуя в блокнотах портреты и профили всех подряд, которые потом активно раздаривала «моделям».

В один из вечеров она взялась уже полноценно, на холсте, рисовать Жарова. Тот отнекивался ровно до того момента, как его стали освистывать все, кто получил от Вари наброски, после чего сел и просидел смирно аж три часа, а, забрав лист, долго смотрел на него и сказал:

— Подарю матери.

Хоня жил своей жизнью. Днем он ехал на крыше кареты или уходил в поля: пару раз я видел с тракта, как далеко на белом движется темная точка, деловито, по своим делам.

К ночи он возвращался без единого объяснения и укладывался в ноги, сначала холодный, но быстро отогревающийся от внутреннего жара генератора. На четвертый день у него случилась дипломатическая история: псы из очередной деревни решили выяснить, что за зверь ходит мимо их вотчины и бросились на него всей стаей.

Эту картину мне довелось наблюдать из окна своей кареты, и была она крайне уморительной.

Хоня не стал ни убегать, ни гнуть спину, а просто сел и обернул лапы хвостом. И стал ждать. Псы сбавили с рыси на шаг, с шага на переступание, и в трех метрах от кота передний вдруг обнаружил на снегу что-то безумно интересное, второй вспомнил о подружке, третий просто сел, где стоял…

[Умница. Весь в меня: ни одного выпущенного когтя, а вопрос решен.]

Пятый день выдался самым холодным. На улице даже днем было не больше минус десяти, тягачи шли медленнее обычного и Дежнев дважды проезжал вдоль колонны, проверяя, все ли в порядке. Вечером этого дня, укладываясь, Варя не просто забралась мне под бок, а буквально пролезла спереди в мою спальную рубаху, высунув нос в ворот и, свернувшись калачиком, схватила мою руку и положила себе на живот, чтобы я прижал ее покрепче.

Я, довольный и тоже быстро разомлевший от ее тепла и мягкости, заснул за несколько минут.

Проснулся от того, что карету ощутимо качнуло. Звук пришел на долю секунды позже, тяжелый сдвоенный грохот откуда-то спереди.

Похоже, Жаров оказался прав и те британские сепаратисты решили не ограничиваться одним диверсантом.

— Что это? — спросила Варя, которая тоже уже не спала.

— Пока не знаю. Не выходи.

Я уже одевался, быстро натягивая на плечи пальто и вдевая ноги в предоставленные нам всем мягкие валенки. Часы из-под подушки ушли в карман.

Снаружи нарастал шум: поверх всего крики команд, под ними конский храп, гул тягачей и топот бегущих.

— Петя, что там? — повторила Варя, судя по голосу, явно начав немного паниковать.

— Слушай меня. — Я нашел в темноте ее руку и вложил в ладонь фонарик-артефакт с полки. — Ты остаешься в карете. Что бы ни было слышно, дверцу не открывать никому, кроме меня, Аси, Семы или Жарова. Поняла?

— Поняла. — Голос у нее сел, но не дрожал. — А ты?

— А я посмотрю издали и вернусь.

Снаружи ударило в третий раз, теперь дальше и глуше, и по этому звуку я, ничего не понимая в военном деле, понял главное: бьют не по нам, бьют у головы колонны, версты за полторы.

Я выбрался из кареты в мороз.

Ночь стояла безлунная, и от этого зарево на юге, над головой обоза, было видно во всю силу: там горело что-то большое, рыжим неровным светом, и на фоне этого света вспыхивало другое, короткое и белое, раз в две-три секунды, как далекая гроза.

Вдоль колонны, мимо меня, уже бежали солдаты второй смены, на бегу срывая чехлы с чего-то длинного.

Дверца соседней кареты хлопнула. Жаров был уже одет, и не как я, тяп-ляп, а полноценно, причем явно успел и все артефакты свои приладить на места, а под шинелью тускло отсвечивал поддоспешник.

— Сидите здесь, — бросил он мне на ходу. — Не лезьте.

И побежал к голове колонны, судя по энергии, используя какой-то артефакт, чтобы не вязнуть в снегу.

Из третьей кареты уже выглядывали Ася и