Тайна Скарабея - Татьяна Юрьевна Ван

творит в этом стиле. Коллекционеры готовы за такие картины заплатить немало денег. Но настоящих сюрреалистов можно по пальцам пересчитать! Еще никто толком не понимает, что это за стиль и как вообще нужно писать. У кого-то просто не хватает фантазии. А у вас живет такой талант… сын, да? – В этот момент у меня подкосились ноги, и я схватился за стену. Месье Гаспар молчал, развернув холст к себе, любуясь им. – Гений. Истинный гений! Я куплю все, что выйдет из-под его руки. Господин Телфорд, есть ли у вас еще его работы?»

Дорогая сестра, ты не поверишь, наш отец стоял не шевелясь.

«Но почему ни одна картина не подписана? – не замечая отцовской растерянности, спросил француз. – Пусть он срочно подпишет их все. Завтра я привезу холсты обратно. А после покажу в Париже… Уверен, все будут просто в восторге. Гениально… гениально. Как же зовут автора? Как зовут вашего сына?»

Месье Гаспар наконец оторвал взгляд от картины и посмотрел на отца. Клянусь, мне показалось, что тот перестал дышать.

«Ну?»

«Калверт», – прошептал отец.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Мне даже пришлось зажать рот рукой, чтобы никто не услышал всхлипа. Дебра, я до последнего надеялся, что отец скажет правду и назовет твое имя!

Удовлетворившись ответом отца, месье Гаспар произнес:

«Завтра мы с ним обязательно познакомимся. Прошу меня простить, но сейчас я тороплюсь. Обсудите с сыном наше дальнейшее сотрудничество – я намерен стать вашим постоянным покупателем».

С этими словами француз поклонился и направился к выходу из кабинета, а я поспешил скрыться в соседней комнате.

Теперь ты все знаешь. Что скажешь?

– Калверт, дорогой мой брат, это же чудесно! – Я коснулась его плеча, в глазах стояли слезы радости. – Ты только представь: я буду писать картины, а ты – рассказывать о них. Мои работы увидят люди! Подобное мне даже не снилось. Я рисовала для себя, а судьба решила преподнести такой подарок. Париж! Мои работы увидит французское общество – самое важное в мире искусства. Брат, ты даже представить не можешь, как я счастлива. Отбрось все сомнения, и приступим к работе!

В тот момент я на самом деле была счастлива от одной возможности делиться своим творчеством со зрителем. Но мой брат был иного мнения:

– Это неправильно. Я присваиваю себе чужую работу. Во всех картинах – твои эмоции, твои переживания, надежды, любовь, ненависть, обиды… в них – вся ты, твоя личность. Я похищаю ее у тебя. Дебра, я краду твою личность. Нет, я так не могу. Даже не уговаривай. Все. Точка. Вопрос решен.

– Пожалуйста, только не говори, что хочешь завтра рассказать правду этому месье Гаспару, – в отчаянии просипела я.

– Скажу. Я назову твое имя, как только взгляну ему в глаза. Художник – ты, а не я.

– Ни в коем случае! – Я развернула брата к себе лицом. Его глаза покраснели от непролитых слез. Он выглядел потерянным и опустошенным.

О-о-о, как же я разозлилась на него в тот момент. Мне казалось, это невероятно несправедливо.

– Взгляни на меня, брат. Что ты видишь? Разве тебе приятно это лицо? Представь, какое омерзение я вызову у француза-толстосума. То же будет с другими коллекционерами. Они испугаются меня, возненавидят. А мои картины – единственный вариант не умереть нашей семье с голоду. Сегодня у меня не было завтрака, завтра может не быть обеда, а после – и ужина. Неужели ты хочешь, чтобы нас настигла голодная смерть?

– Не хочу, – прошептал Калверт.

– Тогда слушай меня. Завтра ты знакомишься с Гаспаром и называешь себя художником. Подписываешь картины своим именем…

– Избавь, – замотал головой брат. – Я не хочу ставить свое имя под твоими работами. Давай я скажу, что мой псевдоним Дебра. Да, женский! И что с того?! Пусть хотя бы на картинах стоит реальное авторство. Будет написано – Дебра Телфорд.

– Нет, – ответила я, хотя очень хотела поставить на холстах свою подпись. – Это опасно. Но псевдоним – прекрасная идея. Гениальная, я бы сказала. Смотри, я придумаю себе псевдоним, ты будешь говорить, что он твой.

– Но я знаю, что в действительности это не мой псевдоним, поэтому не буду чувствовать себя вором. Буду знать, что показываю работы сестры… Точно! И как я сразу об этом не подумал.

– Осталось только придумать его… Отец, должно быть, ищет тебя. Возвращайся ночью, и тогда мы все обсудим.

Калверт уже стоял в дверях, когда обернулся и тихо произнес:

– И все же… мы поступаем неправильно. Я бы даже сказал – гадко, мерзко и подло. Обычно такое не сходит с рук.

– Для меня главное, чтобы мои работы увидели свет, – ответила я.

Так появился Скарабей – псевдоним, за которым я пряталась от общества. Что до отца, он даже не соизволил рассказать мне о коллекционере из Парижа и о том, что для всех и каждого «автором» моих работ будет Калверт. Майкл пришел ко мне чуть позже в тот же день.

– Подписывать работы не нужно, – между делом сказал он. – Тебе все ясно? Одна картина в неделю. Лучше, конечно, две или три…

Я ухмыльнулась, поправив плохо завязанную на затылке ткань.

– Согласна, но…

– Тебя никто и не спрашивал.

– …но с одним условием: я буду подписывать картины своим псевдонимом. Все будут думать, что он принадлежит Калверту.

Отец нахмурился и поднял на меня испепеляющий взгляд. О, сколько сил мне стоило не отвести глаза. Продолжать смотреть на своего мучителя, пытаясь показать, что теперь я тут устанавливаю правила. Да, я понимаю, как же нелепо тогда выглядела: больная избитая дворняга, возомнившая себя доберман-пинчером.

– Значит, ты в курсе про сделку? – ухмыльнулся отец. Я кивнула. – Ладно. Подписывай картины своим псевдонимом. Только учти – что-нибудь выкинешь, пеняй на себя. Поняла?

Он с угрожающим видом ткнул в меня пальцем, и в этот момент я поняла, что Майклу Телфорду, моему отцу, проще покончить со мной, чем рассказать людям, что автор всех сюрреалистических работ, подписанных именем «Скарабей», – его уродливая дочь Дебра.

* * *

Когда отец ушел и я снова осталась одна в сырой комнате, меня накрыла волна облегчения. Я сдернула ткань с лица и блаженно вздохнула.

Что может быть приятнее признания? Я была безгранично счастлива. И чувствовала себя так еще какое-то время. А потом… потом все начало стремительно меняться.

Оказалось, можно лишиться здравомыслия, когда видишь, что кто-то восторгается твоими работами, но хвалит за них другого человека. Пусть даже этот другой человек – твой близнец.

6

Когда Женя в очередной раз вернулась в реальность, ей уже не было плохо. Чувство удушья пропало, головокружение сошло на нет. Только сердце болело. Не сильно, так, слегка. Только вот это «слегка» ощущалось как тысячи иголок, впивающихся в открытую рану. Хотелось незамедлительно вытащить.

«Оказалось, можно лишиться здравомыслия, когда видишь, что кто-то восторгается твоими работами, но хвалит за них другого человека», – Женя прокрутила эту фразу в голове не менее десяти