Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 - Юрий Розин

Часам к трем мы прошли все. Тысяча сто пятьдесят четыре ствола, и ни один не прозвучал криво.

— Подтверждаю, — сказал я комиссии, собравшейся под навесом у жаровни, подписывая соответствующие бумаги. — Груз в том же состоянии, в каком вышел из порта. Возражений против перегона не имею.

Мещерский подписал вторым, эксперты делегации третьими, и на этом моя работа кончилась. Пока писари заполняли акт, я смотрел, как в дальнем конце базы разворачиваются тягачи.

— День-два на перегон, день на укладку, — сказал Жаров, провожая меня к карете. — Стало быть, послезавтра к вечеру или на третий день с утра пришлю за тобой. Финальная проверка при всей делегации, нашей и британской, парадная. Отработаешь, и домой.

— Без вопросов.

— Вечер-то чем занят? Могу составить компанию, тут в городе биллиардная приличная.

— Занят вечер, — сказал я. — Прости. Хочешь — давай завтра приходи под вечер в нашу гостиницу. А сегодня нет.

Жаров посмотрел на меня внимательно, хмыкнул и ничего не спросил.

— Договорились.

На обратном пути я велел кучеру остановиться дважды. Первый раз у торгового дома на Гостиной, где забрал заказанную накануне корзину и два дорожных пледа верблюжьей шерсти. Второй раз у цветочной лавки, из которой вышел ни с чем: за тем, что мне было нужно, мы завтра поедем сами.

В гостинице корзина и пледы уехали под лестницу, на хранение к швейцару, вместе с денежкой и просьбой не любопытствовать. Швейцар принял все три предмета невозмутимо: у него за годы явно хранили вещи и поинтереснее.

— Одевайся теплее, — сказал я Варе, постучавшись к ним с Асей в номер. — Совсем теплее.

— Куда мы?

— Увидишь.

— Петя?

— Увидишь.

Она честно терпела всю дорогу. Терпела, пока швейцар с заговорщицким лицом выносил из-под лестницы корзину и пледы. Терпела в извозчичьих санях, пока город редел и сходил на предместья, и только когда за последними домами открылось белое поле, а на поле, вдалеке, что-то большое и полосатое, она сцапала меня за рукав обеими руками.

— Это что? — не выдержала она.

— Это шар. Воздушный.

— Я вижу, что шар! Петя. Мы что, полетим?

— Если ты не против.

Она была настолько не против, что остаток дороги простояла в санях в полный рост, держась за мое плечо, и извозчик косился на нее с опаской.

Шар стоял в дальнем конце поля, уже наполненный, покачиваясь, удерживаемый канатами за вкопанные якоря. Вблизи он оказался огромным, в четырехэтажный дом, полосы на нем шли синие и белые, а под ним висела плетеная корзина в рост человека, обшитая по борту кожей.

Оператор уже, получивший задаток, встретил нас у корзины. Был он немолод, с лицом, дубленным ветром до кирпичного цвета, и в кожаном шлеме.

— Погода, как обещал, — сказал он вместо приветствия. — Ветер три аршина в секунду, настоящий подарок. Наверху четверть часа, больше даме не советую. Грузитесь.

У шара работала команда, человека четыре: двое держали лебедку, а остальные ходили вдоль якорных канатов, пробуя каждый ногой, как лед. Над корзиной время от времени взревывало пламя, короткими злыми очередями, отчего оболочка вздрагивала и натягивалась. Варя при каждом реве вздрагивала тоже, в такт, но от корзины не отходила.

— Страшно? — спросил я честно.

— Страшно, — сказала она так же честно. — Очень. Только ты не вздумай из-за этого отменять.

Погрузка Вари в корзину была отдельным представлением: борт приходился ей по грудь, лесенка обледенела, она была в платье, и в итоге я просто поднял ее и переставил внутрь, чем заслужил от оператора первый за все знакомство одобрительный взгляд. Пледы легли на скамейку, корзина в угол, оператор встал к горелке, крикнул своим у лебедки, и канаты зашуршали.

Земля пошла вниз, сразу, без разбега, и это оказалось совсем не похоже на то, что я помнил. Там, в прошлой жизни, между мной и высотой всегда был корпус из алюминия или пластиковый иллюминатор.

Здесь был плетеный борт под ладонью и шипение горелки над головой, и был мороз, который на подъеме менял вкус, становясь острее и суше. Поле распахнулось и тут же сложилось в лоскут. Дорога, по которой мы приехали, стала серой ниткой с точкой саней.

Варя не кричала и не ахала. Она вцепилась в борт обеими руками, в самом начале, на первом рывке, а потом руки ее разжались сами, и она замерла, только голова медленно поворачивалась, охватывая горизонт кусок за куском.

Новоград лежал под нами. Белые крыши, прошитые темными нитками улиц, собор с золотой искрой над ними. Дуга реки, а за рекой, далеко, спичечные коробки заводских корпусов. Дымы стояли над городом вертикально, сотнями, как ворс, и между ними парили птицы, теперь оставшиеся под нами.

— Петя, — сказала Варя, не поворачиваясь. Голос у нее был странный, распахнутый. — Смотри, конка ползет! Крошечная! А вон рынок, Базарная, вон трактир, я по крыше узнала! Петя, я это не забуду? Такое ведь нельзя забыть, правда?

— Запомнишь.

— Я боюсь моргать. Честное слово, моргать жалко!

Я стоял за Вариной спиной, загораживая ее от ветра, и смотрел не столько вниз, сколько на нее. На выбившуюся из-под платка прядь, побелевшую от инея. На варежку, которой она указывала то на собор, то на реку.

Высота меня не поражала, я был на высоте гостем в целом бывалым, хотя в таком виде она мне еще не представлялась. Но я никогда не был на высоте с человеком, который видит ее впервые, и выяснилось, что это совсем другое путешествие: ее восторга хватало на двоих.

Отчасти, при этом, это было мое запоздалое извинение перед Катей. Пока мы с ней были молоды, у нас не было возможностей для полётов. Ни она, ни я, по крайней мере пока не открыл собственную мастерскую, не зарабатывали каких-то заоблачных денег, к тому же у нас была дочка, а это та еще бездонная дыра для семейного бюджета.

Потом, когда нам исполнилось по сорок с лишним, Марина подросла, а я начал нормально зарабатывать на частных заказах, грянули девяностые. Мою мастерскую тогда не трогали, потому что у меня уже была такая репутация, что свои часы ко мне ходила править треть, а то и половина питерских авторитетов.

Я, собственно, именно тогда начал часто летать,