Магазин волшебных питомцев 7 - Сергей Шиленко

Поляна молчала. Я оглядел ближайшие лица. Тот бледный мальчишка в белой рубашке уже казался не настолько выцветшим. Он слушал, приоткрыв рот, и, кажется, забыл как дышать.

— От первой жалкой искры до той силы, которую вы сейчас почувствуете, прошло тридцать восемь лет каторжного труда, — голос Железнова зазвучал глубже, заполняя собой всю поляну. — И я говорю вам это не для того, чтобы вы восхищались мной. Я говорю это, чтобы вы запомнили одну простую вещь.

Железнов обвёл поляну тяжёлым, пронизывающим взглядом.

— Не бойтесь оказаться слабыми сегодня. Упорство важнее таланта. Смелость важнее стартового потенциала. Примите то, что даст вам магия сегодня, и сделайте это своим оружием. Мы начинаем.

И отступил от микрофона.

Я стоял под липой и, честно говоря, был впечатлён до неприличия. За свою жизнь выслушал столько начальственных речей, что мог бы составить справочник жанров. Девяносто девять процентов — это сотрясение воздуха.

А этот говорил ровно то, что думал.

— Стар-р-рик — кр-р-ремень, — тихо сказал Архимед.

— Кремень, — согласился я.

Алиса шагнула ближе ко мне со скрещенными на груди руками.

— Он это каждый год говорит, — пробормотала она. — Я третий раз слушаю. И каждый раз реву. Егерев, если ты скажешь хоть слово — я тебя прокляну.

— Я ничего не сказал.

— Ты подумал!

Скосил глаза в другую сторону. Стася уже отпустила мою руку и машинально теребила ремешок сумочки, а её глаза подозрительно блестели. Заметив мой взгляд, она неловко улыбнулась и пробормотала:

— Отец всегда говорит: если ты не родился хищником, значит, родился кормом. А ректор… он говорит совсем другое.

— И правильно говорит, — негромко ответил я.

Один из репортёров, прилизанный хлыщ с микрофоном, попытался тихо наговаривать текст на камеру, но декан Мрачнов просто скосил на него глаза. Репортёр поперхнулся, побледнел и торопливо замахал рукой оператору — мол, снимай деда, меня не надо.

Железнов шагнул на самый край помоста. Он не доставал никаких артефактов, не рисовал сложных фигур в воздухе. Просто прикрыл глаза и опустил руки ладонями вниз.

Под его ногами вспыхнул свет.

Неярко. Тёплое золотистое свечение, пробившееся сквозь доски. Оно скользнуло на траву и начало разрастаться в колоссальный магический круг. Линии вспыхивали, сплетаясь в сложнейшую геометрию.

Подростки шарахались, когда свет подползал к их кроссовкам, кто-то взвизгнул, кто-то, наоборот, присел и потянулся рукой, за что получил по этой руке от старшекурсника. Дуги замкнулись у самого дальнего края поляны.

Внутри круга проступили знаки. Я не рунник и ни черта в них не понимаю, но даже мне стало ясно, насколько это серьёзный чертёж.

— Четыре тысячи шестьсот рунных блоков, — сказала Алиса неожиданно деловым тоном. — Черниговская на лекциях этим кругом весь семестр мучает. Я по нему два коллоквиума сдала. В одиночку такое под силу создать только архимагу.

Дзынь! Обнаружено рунное построение площадной категории.

Назначение: Массовое пробуждение дара.

Мощность на контуре: Не читается корректно (стрелка моего измерителя ушла за ограничитель).

Рекомендация: Не наступайте на линии, не плюйте на линии, не ставьте на линии бутылку. И вообще не экспериментируйте. Я вас знаю.

А затем небо над нами потемнело от гигантской тени.

Восемьсот голов задралось разом. Со шпиля центральной башни, расправив исполинские крылья, спускалась Жар-Птица.

Она не пикировала, как хищник. Она плыла по воздуху величаво и плавно, словно в замедленной съёмке. Её силуэт напоминал павлина, но размером с хороший пассажирский автобус. Длинные хвостовые перья тянулись за ней шлейфом из жидкого пламени, переливаясь от рубиново-красного до ослепительно-золотого. С каждым взмахом её крыльев нас обдавала волна тепла, от которого мгновенно перехватило дух.

Архимед пискнул, вцепился когтями в куртку и распушил хохолок.

— Какая женщина! — прохрипел какаду. — Сгор-р-рим! Огонь-баба! Птичка согласна на пепел!

Жар-Птица пошла вниз широкой спиралью. Воздух вокруг неё дрожал маревом. С перьев срывались искры. Они летели вниз, кружась, как тополиный пух, и гасли, не долетая до земли.

— Кр-р-рылья… — попугай сделал неуверенный шаг по моему плечу, будто собирался взлетать. — Хвост… Какой хвост!.. Дэнька. Дэнька!

— Что?

— Дер-р-ржи меня. Дер-р-ржи птичку! Птичка сейчас сделает глупость!

Я придержал его за грудку ладонью.

— Эдгар, учись, — сказала Алиса ворону. — Вот это называется «птица».

Эдгар очень выразительно отвернулся и стал смотреть в другую сторону. Но потом не выдержал и всё равно посмотрел вверх.

— Какая красавица, — выдохнула Стася. — Она к нам редко спускается. Обычно сидит в гнезде.

Тоша, до этого успешно притворявшийся бревном, вдруг резко распахнул глаза. Варан приподнялся на коротких лапах. Костяной гребень вспыхнул синим светом, реагируя на колоссальное давление чужой ауры. Он зашипел, не отрывая взгляда от неба.

Стася поспешно опустилась на корточки, не обращая внимания на то, что пачкает подол идеального платья об асфальт, и обняла варана за шею, успокаивающе поглаживая чешую.

— Тише, Тоша, тише, мой хороший, — забормотала она, хотя голос заметно дрожал.

Заря завершила круг и направилась к сцене. На последних метрах она выпрямилась, полусложила крылья, вытянула вперёд лапы и опустилась на помост так аккуратно, что доски не скрипнули.

Птица заняла собой всю сцену целиком. Железнов доставал ей едва до середины груди — и выглядел рядом как хозяин с лошадью. Но не как повелитель. Он почесал ей оперение под клювом. Легендарное существо прикрыло глаза и чуть качнуло головой, подставляя шею удобнее.

Телевизионщики словно сошли с ума. Операторы лезли прямо на ограждение, пытаясь поймать лучший ракурс.

Поляна выдохнула так, что липа над нами зашелестела.

— Он её высиживал сорок дней, — тихо сказала Алиса. — Грел яйцо собственным магическим огнём.

Удивиться я не успел, потому что Заря запела.

Её сияющий хвост распустился веером, над головой поднялась величественная корона-хохолок, а из открытого клюва вырвался звук. Ничего похожего на птичий клёкот.

Даже не знаю, как описать этот звук. Назвать его неземным? Чушь. Он был до мурашек земным, настоящим. В нём сливалось всё: тихий голос матери, напевающей колыбельную, бархатный плач виолончели и тонкий хрустальный перезвон. Уютное гудение натопленной печи и то самое забытое чувство из детства, когда лежишь под тёплым одеялом и слушаешь, как по крыше барабанит дождь.

Всё это сплелось воедино — в одну протяжную ноту, которая зарождалась где-то под рёбрами и неудержимо тянулась ввысь.