Период полураспада - Алексей Иванович Гришин
— А ты неразговорчивый, да? Ну ничего, поладим. Тяжело что-то в последнее время стало. Ты первый за сегодня… Обычно я с полной коробочкой еду…
Повозка выехала из леса, и взору открылся далёкий горный ландшафт, защищающий зелёную долину. Горных хребтов было несколько, все сконцентрированы у самой большой плантации долины и самого большого каменного поместья. Почти вся территория была разбита под плантации и небольшие деревеньки, ревностно охранявшие свои владения. Рядом с деревнями дымили большие костры. День был в разгаре, в полях трудилось много людей. Хенрик впервые заметил, что не чувствует знойной жары, несмотря на полдень.
— А это наша гордость… — мужик, не отпуская вожжей, начал жестикулировать. — Одна из четырёх гордостей, если быть точнее. Долина Ром… Земля нашей Богини… Лучшие вина империи. В остальных… э… ну неважно, я там мало проезжаю. Самая лучшая еда на континенте, самая чистая! И… Мы между собой называем нашу жизнь «советом пяти». Четыре долины и наша главная кузница — Колосс. Всё производит. Все мануфактуры континента. Люцея.
Повозка остановилась у первого встреченного дома с вывеской «Смелая полевка» — постоялый двор, в это время мало отличавшийся от обычного дома на отшибе. Хенрика смутило, что они проехали всего ничего и уже остановка, а города по-прежнему не видно.
«Заболтать решил».
— Вы не подумайте… Нам ещё немного проехать надо. Страна-то маленькая… Вам всё равно нужен отдых. Вы когда последний раз ели? Моей старушке нужен отдых… Местные могут быть недружелюбными… Но их сейчас мало, все в полях. — Мужик обернулся, всё так же излучая радугу. — Я всё сам, сам… Друга вашего покормлю. Идите…
Хенрик слез с повозки и направился ко входу. Над дверью — пучок растений и цветов. Он открыл дверь — и не успел сделать двух шагов, как на него уставились шесть пар тяжёлых глаз, редко видящих чужаков. Хенрику было наплевать. Он сел за первый попавшийся стол, почти вплотную к паре оживлённых мужчин — явно неместных.
— Gloria Deae Caeli! Что? — трактирщик возник из ниоткуда.
— Еды… бобов, чечевицы, хлеба и воды.
«Когда я последний раз ел?»
— Вода в стойле. Здесь пьют только вино.
— Хорошо, так…
— Шардоне, Совиньон Блан, Мерло, Рислинг, Пино Нуар… Гренаж Розе.
В этой какофонии Хенрик не понял ничего.
— Так… Первое. Да, первое.
Трактирщик молча ушёл, забрав монету. Спустя время принёс тарелку похлёбки, очень напоминавшей стряпню Оласа, и кружку вина.
— Я не знаю, что у них там на границе, но я проторчал там несколько дней с товаром, — услышал Хенрик разговор за соседним столом, немного подкрепившись.
— О… Друг, я Альбу сам не проходил. Мне Камал посоветовал ехать севернее, говорил, там спокойнее, — и соврал гад.
— Ближе к делу. Что там с Альбой? Если её закроют…
— Сейчас, сейчас. Я сам от Камала услышал, а он от Карима. У этого Карима в Альбе…
— Да расскажешь ты уже или нет!
— Что в Альбе началось… Пока переход не закрыли, но всё может быть. Бунт там подняли. С юга гвардейцы выступили. На Альбу — порядок наводить. Мы знаем, какой порядок — стопроцентный налог на всё. Грабители... Говорят, около тысячи штыков. Кто-то говорил, что они с островов приплыли, захватили Рахат и переоделись. Не знаю, какой у них план. Но император снял то ли четвёртый, то ли пятый легион и направил на юг. В столице тоже поговаривают о каких-то волнениях. Но оттуда… Глухо как в бочке. Представители Директории уже несколько недель не выступали.
— Вот только бунта нам ещё не хватало. Мало войны. Я не думаю, что они закроют Альбу — тогда вся торговля…
Хенрик отложил ложку и спешно покинул трактир. Ему стало тяжело дышать. Наружу он вышел, сделал несколько глубоких вздохов и закрыл глаза.
«О чём они говорили? Это Вик? Какие к чёрту островитяне? Последний бросок кобры перед смертью…»
Хенрик никогда не понимал замыслов Вика. В короткие моменты встреч они говорили о вере и предназначении, об эфемерном мире Белой лилии, который шелковыми нитями света пронизывает каждую жалкую душонку. И тем более ему было странно слышать о планах, которые реализуются сейчас. Вера не приходит со штыками, это фундамент и вектор человеческой силы, который невозможно навязать силой — свободное горячее сердце. Неужели ты до сих пор веришь в эту чушь про свободное сердце? Сказочник, скоро, скоро, скоро…
— Вы закончили? Отлично… Залезайте. Я приведу осла.
Хенрик сел в повозку, а мужик привёл ослика — почему-то всего мокрого.
— Ой, не поверите… — мужик рассмеялся. — Ваш друг, значится… Согнал всех коней куда-то подальше и просто улёгся в поилку. Зашёл в неё и лёг. Я еле его оттуда поднял. Расскажу кому — не поверят.
Мужик сел на козлы, и они тронулись.
— Вы меня извините… Местные тут… Я обычно сюда людей не вожу, мы маршем сразу до города. По вам видно было — если бы вы не поели, дух не перевели бы. То всё… В моей повозке и того…
Долина сменилась зелёным равнинным пейзажем с густыми лесами, от верхушек которых струился лёгкий дым. Безмятежную тишину нарушало лишь слабое щебетание птиц, облюбовавших рощицу у виднеющегося водоёма.
— А в наше время… Я же тоже из этих… Из изгнанников. Клейма ставили. Прям на людей. — Мужик оттянул манжет рубашки и показал на правой руке клеймо возле вен. — Это сейчас у вас всякие бумажки… Травоядные времена. А в наше время, я думаю, порядку больше было… И местные были дру…
Повозка повернула, и сквозь чащобу начали угадываться первые очертания замковых строений.
***
Вернуть Хенрика из мира грёз смог только прекратившийся рассказ его извозчика, остановившийся где-то между рождением первого ребёнка и покупкой старой-новой повозки. Они были почти у Люцеи — можно было лицезреть её очертания без всяких преград. И… Она была абсолютно прекрасна в своём великолепии. Парящий город, который вот-вот отринет всё земное и навсегда останется спутником солнца. Небесная часть города, где, как мечи завоевателя, были утыканы остроконечные белые башни, обрамлявшие золотой купол главного храма, была точной копией города, который Хенрик видел не раз. Длинная вереница крепостных стен, как лоно матери, охраняла своё беззащитное дитя, обнажая длинные когти — чёрные зубцы. Беззащитное?