Сердце зимы - Снежана Чехович

Я попросила включить «Forever autumn», и какое-то время Николь молча наблюдала за моим танцем — от балды, с таким тяжеловесным трудом, с таким скрипом, что мне самой стало от себя противно. Я в упор не могла понять, когда и какие движения нужно делать, потому что у меня не было перед глазами программы. Мы не репетировали годами один и тот же спектакль. Мы вообще не репетировали.

— Тело — это поэзия, — сказала Николь. — А танец — твоё отражение. Ты сейчас зажата и растеряна, поэтому и танец такой — зажатый и дёрганый. Сгладь углы, расслабься, думай только о себе и об окружающем тебя пространстве. Ты выбрала очень медитативную и меланхоличную песню — отрази в движениях своё спокойствие, свою меланхолию, своё смирение с наступлением времени листопада, свою готовность перед грядущей грозой — там же было это в тексте? Представь, что ты танцуешь в ворохе палых листьев. Не думай об ошибках. Чувствуй музыку и стихи. Чувствуй себя.

Но как не думать об ошибках, если я из них состою?

11. Погода ноябрьского Эш-Гроува не баловала стабильностью: по вечерам часто шли дожди, а по утрам город окутывал плотный слой тумана, который затем рассеивало надменно-холодное, по-осеннему сдержанное солнце — с тем, чтобы уже после обеда скрыться за мрачными тучами. Мама начала жаловаться на головные боли, возникающие из-за непостоянства погоды. Я же ничего такого не испытывала. Более того: впервые в жизни я была абсолютно счастлива.

Жутко уставая от изнурительных занятий, я засыпала сном младенца и вставала наутро свежей и отдохнувшей. Занятия у Жюли Ришар я теперь посещала лишь два раза в неделю — для поддержания формы, а всё остальное время тратила на изучение нового для меня стиля. Я занималась с Николь и несколькими девочками (среди которых оказалась Кэтти), а потом часами тренировалась дома перед зеркалом. Хотелось добиться плавности движений Николь — чтобы каждый жест, каждый шаг имели нужный мне вектор.

Почти каждый день — после школы или танцев, — мы гуляли в Ясеневом парке. Я любила рухнуть навзничь в кипу сухих листьев и лежать так, раскинув руки и глядя в небо, пока Одри в сторонке забалтывает Ронни. Будто на мягком шуршащем облаке. Мне было так хорошо, так… спокойно. Казалось, что я всё делаю правильно. Рядом со мной — люди, которые мне нравятся, и танцы я выбрала те, что мне нравятся. Я погрузилась в контемпорари с головой. И хотя я по-прежнему двигалась плохо, сам процесс приносил мне то удовольствие, которого я никогда не испытывала, танцуя балет.

Балет прекрасен — математически сложен, точен и выверен. Однако я — не для него. Надеюсь, однажды я смогу смотреть его в театре и восхищаться, а не чувствовать приступы тошноты.

Как-то, когда мы в очередной раз собрались в Ясеневый парк, с нами навязалась Дайана. В течение всей прогулки она делала вид, будто мы с ней вдвоём, нарочито игнорируя и Одри, и Ронни. Точно таким же образом она вела себя в школе. И если на Одри это подчёркнутое пренебрежение исправно действовало, то в случае с Ронни оно столь же исправно давало сбой. Это Дайану злило, она начинала цеплять Ронни и тем самым невольно вовлекалась в разговор. Признаться, я получала искреннее удовольствие, наблюдая за тем, как они выстраивают это своё вынужденное общение. Не нравилось мне лишь то, что Дайана нет-нет, да переключалась на более покладистую жертву — Одри. Тут уж приходилось вмешиваться мне. Я эгоистично не хотела, чтобы наша маленькая компания превратилась из уютного для меня общества в склочный змеиный клубок.

— Да что ты с этой курицей возишься, всё не могу понять.

Дайана потащила меня по магазинам за всякой косметикой вроде консилера, патчей и прочей дребедени. Мы ходили между рядов: Дайана — со знанием дела, а я — бестолково. Всё казалось мне странным и непонятным.

— Из жалости, что ли? — продолжила она, рассматривая этикетку на упаковке с кремом для лица. — Господи, ну и состав.

— С тобой же я вожусь. И уж точно не из жалости.

— Просто я крутая и популярная.

— Вы с Ронни стоите друг друга, — заметила я. — У обоих короны на головах

Дайана закатила глаза и размашисто поставила банку обратно на полку.

Она предпочитала гулять по торговому центру, кататься на машине или сидеть в кафе, поэтому в Ясеневом парке ей ожидаемо не понравилось. Она быстро уставала и не переставая ныла (хотя чужое нытьё при этом на дух не переносила). Ронни так это достало, что он стал брать с собой плед (угадайте, какого цвета): мы расстилали его под деревьями и часами на нём валялись. Одри кормила нас всех собственноручно приготовленной едой из пластиковых контейнеров, Ронни приносил кофе и иногда пиво (как-то раз он спалился, что таскает пиво у отца, который если и замечал пропажу, то никак на это не реагировал), ну а мы с Дайаной… мы, две бесполезные бездельницы, пользовались трудами других и ничуть по этому поводу не переживали.

Однажды выдался особенно погожий вечер: ветер разогнал тучи, и мы расположились под раскидистым ясенем, ещё сохранившим остатки торжественного золотого убранства. Дайана сидела, откинувшись назад и опираясь на руки, мы с Ронни лежали подле неё, уставившись в низкое васильковое небо, а Одри жаловалась на мать, которая не давала ей и шагу ступить. А потом она вдруг вскользь завела речь о Дугласе, но сразу же испугано смолкла. Дайана, однако, притворилась, будто ничего не слышала.

— Я хочу пройтись, — заявила она, когда разговор сменил вектор и перетёк в обсуждение проектов по биологии. Видимо, упоминание Дугласа испортило ей настроение. Он, вроде бы, отстал от неё, и всё же... Расставание после аж трёх лет отношений — целая жизнь, — вышло некрасивым, тут у любого настроение будет портиться. — У меня задница болит. Я села копчиком на какой-то грёбаный корень.

— Пройдись, — милостиво разрешила я. — Мне лень.

— Ну не пойду же я одна!

Ронни вздохнул и встал.

— Пошли. Только не начинай гундеть.

— Если я начну гундеть, поверь, ты заметишь, — отрезала Дайана.

Перевернувшись