Страна без чудес - Андрей Андреевич Уланов

Ответ повстанца, если он и был, растворился в грохоте очередной серии взрывов.

Когда я протёрла глаза и прочихалась, перед нами, покачиваясь, стояло жуткое чудовище — покрытое каменной пылью и кровью из мелких ран, местами слившимися в одну серо-бурую корку.

Только через мгновение я узнала Пшемека.

— Там! — он махнул рукой, при этом дико выпучив глаза, — корабли бомбят… и шагатели… смерть пришла!

В которой Фейри Грин принимает исповедь

Сознание возвращалось медленно и по частям. Сначала звук — практически сплошной звон в ушах. Потом звон начал распадаться, из него выступили отдельные звуки: стоны, быстрый хриплый шёпот, чьё-то сдавленное бормотание, короткий сухой кашель. Они шли то сбоку, то сверху. Камень под рукой дрогнул, передав прокатившееся по скале эхо далекого взрыва. С потолка посыпались мелкие камешки. Один стукнул меня по щеке, другой скатился по шее, оставив на коже холодный пыльный след.

Потом появились запахи. Свежая людская кровь, с привкусом железа, горелое сукно и горелое мясо, дегтярно-карболовая вонь повязок, горячий металл керосиновой лампы. Вторым слоем тёк дым — пороховой, от горящего дерева, ещё какой-то тяжёлый раздражающий, от которого хотелось чихнуть и спрятаться. Имелся и третий, почти незаметный на фоне двух первых — застарелая вонь пролитого пива и конского волоса из набивки матраса и почему-то снова пороховая гарь.

Я открыла глаза. Каменный… наверное, все же потолок, хотя непонятно близко — руку протяни, коснёшься грубо стёсанной поверхности. Сырой, с несколькими мелкими трещинами и чёрными прожилками. На краю поля зрения плясала по камню полоска света от лампы, для меня в нынешнем состоянии неприятно яркая, колющая прямо в глаза.

Попытка поднять голову оказалась очень плохой мыслью.

Мир тут же качнулся, перекосился и попытался вытолкнуть из меня остатки хлеба, колбасы и прочих сомнительных жизненных решений. В висках вспыхнула боль, тонкая и злая, прорвавшаяся наружу жалобным стоном.

— Вам лучше пока лежать.

Голос звучал вроде бы слева, но пальцы левой руки наперебой уверяли: там лишь каменная стена. Холодная, шершавая, влажная, с крошками породы в трещинах. Сам голос показался смутно знакомым, но именно смутно — как и все прочее, он скрывался в темном и липком тумане. Ужасно противно иметь в голове такую гадость и не иметь ни малейшей возможности её оттуда убрать.

Медленно и осторожно я повернула голову направо.

Человек полусидел, почти уткнувшись макушкой в потолок. Лицо восково-бледное, влажное от холодного пота, губы серые. Дыхание тяжёлое и частое, но неглубокое, будто каждый вдох натыкался внутри на нож. Зрачки слишком узкие для такой полутьмы, а взгляд временами расплывался, потом снова цеплялся за меня с упрямой ясностью. Дорогой когда-то пиджак измят, запачкан, порван, жилет и сорочка распороты, вся нижняя часть туловища замотана хлопковыми повязками. Поверх наложили еще и широкие полосы ткани, перетянутые двумя косынками, сквозь повязки проступали бурые пятна. Не одно ровное пятно, как от раны в руке или плече, а несколько неровных, расползающихся островков. Ниже, у правого бока, ткань была влажной и темнее прочей.

Я видела похожую рану недавно у Аллана. Но там пахло в основном кровью. Здесь — кровью, спиртом, дегтем и кислой внутренней дрянью. Повреждён кишечник, дело дрянь. Даже если хирург действительно сумел вернуть всё внутрь, промыть, зашить и наложить повязку, шансов мало. Без переливания крови, наших эликсиров… и чуда.

Увидев, как я шевельнулась, человек слабо улыбнулся.

— Правду говорят, живучие вы…

Лишь после слов пришло запоздалое узнавание. Лешек, он же Бронислав Помелецкий.

Сейчас в нём почти не осталось прежних масок. Ни деревенского старичка, ни солидного горожанина, ни гордого мятежника. Только человек, которому рана уже откусила большую часть жизни, а остаток держала в зубах и лениво жевала.

— А вы…

— А я уже покойник, — на удивление спокойно произнес Помелецкий. — Выпотрошили, как рыбу в ресторане. У Ежи в отряде хороший врач, настоящий университетский хирург, а не какой-то коновал-фельдшер. Но и он только и смог кое-как сложить всю требуху обратно и вколоть двойную дозу морфия. Разумеется, соврав при этом — дескать, беспокоиться не о чем, оклемаюсь. Пару месяцев полежать, и буду как новенький. Вот и лежу, пока морфий помогает. Так-то я сторонился… пришлось одно время насмотреться на курильщиков опиума, мерзкое зрелище. Но сейчас уж точно не успею привыкнуть. На раненых в живот я тоже насмотрелся.

Он говорил вроде бы негромко, но все равно уши рефлекторно прижимались к затылку. Любой звук вызывал сейчас у меня… нет, не боль, а противно-ноющее воспоминание о боли.

А пытаться говорить самой оказалось еще сложнее. Губы спеклись в одно целое, рот пересох, а мысли по-прежнему путались, как нитки под лапами у игривого котёнка.

— Как я… меня…

— Динамит, — сумел правильно расшифровать мое неясное бормотание Бронислав, — так сказала ваша подруга, когда притащила сюда. Вы пытались разведать боковые коридоры, бомба взорвалась за изгибом. У нас тут в отнорке, — он погладил камень, — можно сказать, офицерская палата госпиталя, даже матрасы нашлись. Остальные раненые в коридоре, прямо на полу.

Динамит? Я еще раз попыталась тронуть вязкий омут в голове, и черная плёнка неожиданно разошлась в стороны, показав россыпь ярких картинок. Скала, ветер, камень, черный хлеб и колбаса с чесноком, выстрелы от подножья горы, тела на лестнице, цех со станками…

— Мы поднялись… внизу начался бой… тоже начали спускаться… дальше ничего нет.

— Дальше появились три канонерки, — Бронислав шевельнул рукой, словно собираясь указать на потолок, но не смог поднять руку.

— Высадили пару шагателей и полсотни орков, а когда подлетели к самой горе, прошлись бомбами. Повезло, мы уже прорвались внутрь через вторые ворота. Система для сброса камней там имелась, тут вы угадали, только не сработала.

— Кард… с вами?

— Полковник ваш? Он молодец, сразу сообразил, чем пахнет, запустил свой фейерверк и сбежал, пока все пялились вверх.

— Фейерверк⁈ — слова вроде бы звучали знакомо, но у меня не получалось их сложить в правильном для понимания порядке. — Кард… сбежал⁈

— Огненная игрушка, запускают по праздникам, — Бронислав сделал паузу, восстанавливая дыхание, — фонтан искр или вот как сейчас, разноцветный цветок в небе. Ваш полковник пальнул ими, а пока все пялились наверх, куда-то задевался. Вы не подумайте, — добавил Помелецкий,–я даже не в обиде. Зачем аранийцу гибнуть на нашей дурацкой войне⁈

С его точки зрения такой поступок