Криминалист 12 - Алим Онербекович Тыналин

Он молчал.

— Как вы это объясняете?

— Никак, — сказал Ван Дорн. — Объяснять ваша работа. Моя отвечать на вопросы, если спросят.

— Тогда я спрошу. Где вы находились в ночь когда она погибла?

Он не возмутился и не изобразил обиды.

— Дома, — сказал он. — В Боулдер-Сити, Юкка-стрит, дом двадцать девять. Один. Жена умерла в шестьдесят восьмом. Лег около десяти, встал в шесть. Подтвердить некому.

— Спускались ли вы в нижние галереи в последний месяц?

— Да, спускался. — Он опять не задумался. — Дважды. Первый раз в конце января, второй двадцатого февраля, с мисс Роум, осмотр дренажа у примыкания. Записи имеются в журнале нарядов, можете сверить.

— Спускались с вашей ногой?

— А что здесь такого? — спросил Ван Дорн, — я поднимался по опалубке на высоту в двести футов в тридцать шестом году, через полгода после того, как мне ее раздавило. Лифт и ровный пол галереи меня не затрудняют. Мешает только лестница, поэтому я хожу по ней медленно.

Он положил обе ладони на набалдашник трости.

— Что-нибудь еще, агент?

— Пока нет.

— Тогда позвольте мне сказать одну вещь напоследок, — произнес Ван Дорн. — Не для протокола, а чтоб вы понимали, с кем разговариваете.

— Хорошо.

Он повернул голову к окну.

За стеклом лежало синее, огромное, спокойное озеро, с белой известковой полосой по берегам и с рыжими хребтами за ним.

— Здесь до тридцать первого года ничего не было, — сказал Ван Дорн. — Каньон, река и жара. Река весной сносила фермы в Империал-Вэлли, а летом пересыхала до ручья. Ни воды, ни света на шестьсот миль вокруг. Лос-Анджелес сидел на привозной воде. Лас-Вегас представлял собой пять улиц у железнодорожной станции.

Он помолчал.

— Мы построили эту плотину за пять лет. В пустыне, при ста двадцати градусах, без единой готовой технологии, все, что тут применили, придумывали по ходу. Она стоит сорок лет, дает электричество на три штата и воду на двадцать миллионов человек. И простоит еще тысячу лет после того, как нас с вами забудут.

Он повернулся ко мне.

— А потом приезжает девочка с немецким прибором, — сказал он, и голос сделался холодным и очень четким, — и ищет трещины там, где стоит монолит, способный простоять тысячи лет.

В голосе его не звучало ни злобы, ни раздражения. Только уверенность человека, у которого за спиной три с четвертью миллиона кубических ярдов доказательств.

— Мне жаль ее, агент, — добавил Ван Дорн. — Искренне жаль. Но она искала не там, где надо.

Я поднялся.

— Спасибо за кофе.

— Заходите еще. — Он не встал. — Старики любят, когда их слушают. Меня тут слушают из вежливости, а вы даже записывали.

Я вышел в коридор и прикрыл дверь.

После разговора с Ван Дорном я отправился копать дальше.

Архив помещался в цокольном этаже административного корпуса, в конце коридора за железной дверью с табличкой «Технический архив. Вход по разрешению».

Разрешение подписал Финдли, довольно неохотно, с оговоркой, что материалы строительного периода имеют историческую ценность и обращаться с ними следует бережно. Ключ выдал Осгуд.

Внутри пахло бумагой и пылью, тем сухим, чуть сладковатым запахом, который зачастую стоит в помещениях, где сорок лет лежат старые документы и никогда не бывает сырости.

Комната оказалась длинной, с низким потолком и без окон. Вдоль стен стояли стеллажи от пола до перекрытия, забитые папками в картонных переплетах.

Посередине помещались два стола под лампами с зелеными абажурами. В дальнем конце шкафы с чертежами: неглубокие широкие ящики, по двадцать в стопке.

Хозяйничала здесь женщина лет шестидесяти по имени Дороти Пейдж, сухая, в вязаной кофте поверх платья, в очках на цепочке.

— Журналы укладки, — сказала она, когда я объяснил, что мне нужно. — Тридцать пятый год. Какой месяц?

— Начнем с лета. Июнь, июль и август.

— Это стеллажи с четвертого по седьмой. — Она пошла вдоль стены, ведя пальцем по корешкам. — Журналы велись отдельно по каждому блоку и сводные по сменам. Вам какие?

— И те и другие.

— Тогда садитесь, это надолго.

Она носила папки по две, к половине одиннадцатого на столе выросла стопка высотой фута в полтора.

Устройство журналов я разобрал за час.

Каждая запись занимала разворот. Слева писали блок, слой, дата, смена, номер бадьи, объем в кубических ярдах, марка смеси, температура смеси при укладке, температура воздуха.

Справа велись примечания, отметки о вибрировании, заделке трубопроводов охлаждения и браке. Там же стояли подписи: производитель работ, приемщик, инженер.

Почерки менялись от смены к смене. Писали чернилами и химическим карандашом, который сейчас редко встретишь. Грифель с анилиновым красителем, при увлажнении дает густой фиолетовый след, оттого им и любили писать в поле и в сырости, где чернила расплывались.

Я шел подряд, от июня.

Работа нудная и медленная. Развороты, цифры, подписи, снова развороты.

Иногда попадались записи о происшествиях. Падение инструмента, обрыв троса на эстакаде, задержка бадьи, отказ насосной станции.

К двум часам я добрался до августа.

На записи от девятнадцатого числа остановился.

Не потому, что в ней стояло что-то особенное, а потому, что следующая запись была датирована двадцать третьим.

Я вернулся и просмотрел корешок.

Журнал сшит нитками, в шесть проколов. Между разворотом от девятнадцатого августа и разворотом от двадцать третьего в сшивке стояли остатки листов: узкие полоски бумаги шириной около одной восьмой дюйма, оставшиеся от вырезанных страниц.

Три двойных листа. Шесть страниц.

Я взял лупу.

Обрез шел ровно и близко к сшивке, на расстоянии около трех шестнадцатых дюйма от прокола. Ни разрыва, ни зазубрин.

Край гладкий, местами блестящий. Резали не ножницами, они дали бы волнистую линию и заломы. Резали лезвием по линейке, потому что край прямой на всю длину, без единого отклонения.

Бумага в месте разреза посерела и слегка смялась по краю. Так стареет любая бумага на срезе. Значит, резали не вчера.

— Миссис Пейдж.

Она подошла.

— Тут вырезаны страницы, — сказал я. — С двадцатого по двадцать второе августа тридцать пятого года.

Она наклонилась и долго смотрела.

— Господи, — произнесла она.

— Кто имеет доступ в архив?

— Я, — сказала она. — Мистер