Сказания о ёкаях - Анастасия Гор
Мио очень своевременно куда-то запропастилась, так что Кёко никто не отвлекал. Внимательная, она заметила, что все юдзё щеголяют в своих лучших нарядах: пояса из жатого шёлка, наглаженные ткани, лица выбеленные, как будто снегом припорошенные. И, конечно, завязанные наперёд пышные банты и модные киотские причёски в виде перевёрнутого лотосового листа, закреплённые жемчужными заколками. Вышитые на рукавах фрезии иронично символизировали невинность и чистую любовь. Когда Кёко всё-таки тихонько отошла и свесилась с лестницы, чтобы немного подглядеть за сборами ойран и происходящим внизу, то заметила, что и количество разноцветных расписных фонарей увеличилось вдвое. Откуда-то с кухни валил дразнящий аппетит дымок – «В “Бэнтэне” всё-таки подают не только покупные закуски?!», – а из коридоров – запах терпкий, душный, благовонный. В угловых подставках торчало не по одной ароматической палочке, а сразу по три или четыре, и это казалось подозрительным едва ли не больше, чем то, что хозяйка Ёсино решила устроить о-дзасики именно сегодня, когда они со Странником всё ещё здесь.
«Надеется мононоке спровоцировать? Чтобы у нас не осталось выбора, кроме как попытаться его изгнать? До чего же своевременно! Как раз пятый день настал».
Сегодня Кёко, так или иначе, наконец-то увидит Странника.
Эта мысль отдавалась в ней даже бо́льшим нетерпением, чем то, что она наконец-то побывает на о-дзасики – званом банкете. Ёримаса ни разу её на подобные мероприятия не брал – была ещё слишком для того мала, – но сам заглядывал на них охотно. Обычно для проведения банкетов выбирали чайные дома, а вести их приглашали гейш, искусных в играх и беседах. В чём же искусны обитательницы Симабары, всем было доподлинно известно, а значит, и развлечения сегодня планировались им под стать. Кёко лишь надеялась, что игры и беседы где-нибудь в промежутках тоже будут – хотя бы для разнообразия и чтобы перед Странником со стыда не умереть.
– Я одна из трёх великих таю Идзанами! Я не танцую для толпы и не собираюсь обслуживать каждого встречного. Для этого есть агэя[39]!
– Сейчас мы сами должны быть для наших клиентов и агэя, и чайной, и даже театром кабуки, если не хотим окончательно их потерять. Уйми свою гордыню, вздорная девица! Вспомни, кто тебя возвысил. Ты всё ещё моя.
Повторно раздавшийся дребезг фарфора заставил Кёко думать, что в ход пошло метание личных вещей Такао. Следом прозвучало нечто, похожее на звуки настоящей потасовки, а затем – глухой вскрик и звонкая пощёчина, от которой даже рука Кёко инстинктивно дёрнулась к лицу, словно ударили её. Когда фусума резко распахнулись, Кёко увидела, что у Такао-даю пудра отслоилась от лица. Она сидела на коленях подле туалетного столика и склоняла голову перед Ёсино, пока та не вышла из комнаты.
– Синдзо, – рявкнула она на Кёко, даже по имени её не назвала. Почесала запястье шершавым наконечником своей курительной трубки, прежде чем вставить её в рот и прокашлять по-вороньи: – Помоги своей госпоже привести себя в надлежащий вид для встречи с почётными гостями. И проследи, чтоб трезвая была! Почую, что хоть капля саке у неё во рту побывала, – обеих заставлю выпить залпом по бочонку.
Кёко не стала спрашивать, при чём тут вообще она – Ёсино, похоже, уже и сама уверовала, что она всего лишь синдзо, – и снова нафантазировала, как дерётся с великой таю за токкури, где на дне осталась водка. Словом, перспектива так себе. Единственное, что оставалось Кёко, – это попытаться занять Такао-даю делом, чтоб до драки и вправду не дошло. Поэтому, как только Ёсино ушла, хлестнув напоследок её по плечу рукавом халата, Кёко тут же бросилась набирать офуро и месить свежую порцию пудры из свинца и рисовой муки.
На один выход Такао-даю переводила целую ступку, заполненную до краёв. Макала шерстяную кисть и проходилась ею по лицу в три-четыре слоя, словно не цвет своей кожи забивала – та и так была молочной, – а пыталась забить саму красоту и почти кричащую юность. Таю была из тех женщин, про которых говорят «и на овощной грядке – сирень»: одень их в холщовый мешок, и на следующий день все захотят себе такой же. Черты лица правильные и тонкие, брови – как две чёрные шёлковые ленты и губы такие же, нежные от сахарного скраба, который Кёко для неё тоже приготовила. Белила вовсе не делали Такао-даю хуже, нет, но они делали её… другой, взрослее и серьёзнее.
Углём она расширяла к концам брови, помадой – рот и наносила дополнительный слой пудры там, где требовалось сделать лицо пошире. Кёко не решалась ничего говорить на этот счёт – великая куртизанка лучше знает, что привлекает её клиентов, – но когда Такао предложила и Кёко «что-нибудь подрисовать, дабы она казалась помилее», она с трудом ограничилась тактичным «Нет, спасибо».
Закончив с ней, Кёко занялась собой. Переоделась в одно из старых кимоно Такао, которое она, по её словам, надевала уже трижды, что делало его непригодным для того, чтоб показываться в нём на публике опять. Волосы – те уже достаточно отросли – Кёко забрала гребнями с шёлковыми цветами, а на кимоно – алое, с вышитыми пионами, такое молодые куртизанки чаще всего носят, – нацепила свой красно-жёлтый оби с бубенцами. Надеялась, что никто не заметит, насколько он к этому наряду не идёт. Впрочем, когда рядом Такао-даю, никто в принципе ничего другого, кроме неё, не замечал.
Длинные неподобранные рукава её лазурно-синего фурисодэ[40] развевались, точно ласточкины крылья, с такими же птичьими мотивами, угадывающимися в вышивке. Золотая накидка-утикакэ, усыпанная бисером, волочилась за таю по лестнице, и, ступая прямиком за ней, Кёко невольно удивлялась, как та умудряется держать голову столь высоко – количество ёситё[41] в её волосах
Ознакомительная версия. Доступно 29 из 143 стр.