Картина смерти - Татьяна Юрьевна Ван

– Это не моя тайна, поэтому сейчас я не смогу быть с тобой полностью откровенной. Приедет Кира, и ты с ней все обсудишь. Жень, правда, я многого не знаю. А о том, что знаю, не имею права рассказывать. Я не из числа тех, кто ради чужого спокойствия будет предавать данные обещания. Прости.

– Вот как, – вздохнула Женя, обхватив руками чашку с кофе. Она наблюдала, как черный напиток идет волнами, стоит слегка толкнуть емкость. – Я с детства мечтала учиться в Академии художеств, но когда говорила об этом маме, та советовала «выкинуть из головы бесперспективную ерунду». Поэтому, как понимаешь, летом прошлого года я не могла поехать в Питер даже в качестве туриста. Мама что-то заподозрила бы… И я попросила Киру о помощи. Она согласилась.

Прошлым летом я отправила ей картину, и Кира заверила меня, что обязательно покажет ее приемной комиссии.

Мой план был прост: меня принимают в Академию, я дистанционно оформляю все документы и за день или за два до отъезда говорю маме, куда поступила. Все. После маме ничего не остается, кроме как смириться, и она отправляет меня в Питер.

Я очень рассчитывала на Киру. Думала, если она сама покажет мою работу, меньше подозрений будет у мамы. Но что в итоге? Я так переживала из-за всего, так торопилась отправить картину в Питер, так боялась, что она не доедет вовремя… В общем, я забыла поставить подпись. А этой ночью я нашла ту самую картину, но с подписью сестры. На обороте холста есть приписка, что автора работы приняли в Академию. А! Чуть не забыла. – Женя наигранно хлопнула себя по лбу. – Я не рассказывала, но в этом году я схватила удачу за хвост – благодаря конкурсу выставляюсь в Академии. И вот недавно ездила туда, чтобы отдать свою картину. И знаешь что, Полин? Там я случайно увидела картину Киры. Вот чудо – на ней было написано, что сестра поступила год назад. Вопрос – риторический, естественно, – почему год назад Кира сказала мне, что мою работу не оценили, будто, по мнению комиссии, я бесталанное существо?!

Женя повысила голос, но тут же резко замолчала. Ей стало стыдно. Кричать на невиновную и малознакомую девушку не хотелось. Только взглянув на Полину, Женя поняла – та не была в курсе всей этой истории. Да и как она могла быть в курсе, если сама недавно призналась, что не знала о существовании Жени?

– Господи, я… как вообще такое… – после недолгого молчания сказала Полина. Она ошарашенно смотрела прямо на Женю. – Я знаю лишь о событиях семилетней давности, но не о том, что было год назад. Я думала… я была уверена, что Кира поступила в Академию благодаря своим трудам.

– Так что было семь лет назад? Теперь ты расскажешь? – настаивала уставшая Женя.

– Я могу рассказать лишь о том, что было год назад.

– Так я и без тебя поняла, что было год назад, – Кира присвоила мою работу и этим убила меня, – раздраженно хмыкнула Женя и сложила руки на груди.

Полина ничего не ответила, лишь вздохнула.

Женя скривилась в ответ: «Ну да, обещание…»

– Прости, если обидела, – расцепив руки и положив ладони на колени, выдохнула она. – Я просто… вне себя от злости. От обиды. Понимаешь, меня будто убили год назад, а я узнала об этом только сейчас. Эта боль не поддается никакому сравнению. Ни один писатель не сможет рассказать то, что я чувствую. Это что-то запредельное. За гранью вообще всего.

Женя смотрела в одну точку и не могла прекратить говорить. Она перестала смущаться своих чувств. Хотелось заплакать, но… Внутри было сухо, как в пустыне, которая ей в последнее время так часто снилась.

– Семь лет назад твою сестру не приняли в Академию. Она туда не прошла, – сдалась Полина. – Но больше ни о чем меня не спрашивай. За подробностями иди к Кире.

– Так я и думала. Комиссии не понравились ее работы?

Женя говорила о сестре и о ее работах так холодно, будто те для нее больше ничего не значили. Хотя это было далеко не так – невозможно по щелчку пальцев разлюбить того, кем не мог надышаться все детство. Просто Женя отрезвела. Начала рассуждать критически. Ночь, проведенная наедине со своими мыслями, так или иначе изменила что-то в ней.

– Я же просила – не спрашивай.

– Прости. Спасибо, что подтвердила хотя бы это. – Женя вздохнула. – Допустим, семь лет назад ее не приняли. Моя работа помогла ей поступить. Все, класс, пьем шампанское и веселимся. Но! Как Кира справлялась потом? То есть… если комиссии не понравились ее работы в первый раз? Или… потом она начала рисовать эту дичь и все в учебном заведении пришли в восторг?

– Можно сказать и так, – уклончиво ответила Полина.

– С чего вдруг она изменила собственный стиль? – не заметив, что собеседница не горит желанием раскрывать все карты, спросила Женя. – То, что она рисует сейчас, это ведь вообще небо и земля с тем, что она создавала раньше. Бабочки и цветочки превратились в людей без губ, носа и глаз, но с тараканами на голове.

– Ты веришь в иррациональные вещи? – вдруг поинтересовалась Полина.

– В иррациональные?

– В мистику, одним словом.

– Даже не знаю, – опешила Женя.

Полина тяжело вздохнула:

– Пошли в мою комнату.

Мольберт с прикрытой тканью картиной стоял на том же месте. Его никто не трогал, не двигал и, казалось, даже не дышал на него.

Полина подошла ближе и стянула с холста черную вуаль. Женя даже не моргнула, но внутри все сжалось, будто сердца коснулись сосулькой.

– Можно? – спросила она, желая подойти к картине поближе.

– Да.

Женя сделала пару неуверенных шагов вперед и наклонилась к холсту, встречаясь взглядом с сюрреалистичными глазами.

«Scarab, 1930» – значилось в углу.

– Это псевдоним художника, – сказала Полина. – Настоящее имя – Калверт Телфорд. Англичанин. – Ее голос вдруг обрел стоическое спокойствие. Она говорила о работе, из-за которой Жене стало плохо, так, будто обсуждала ничем не примечательную картину, хотя все было в точности наоборот.

– Никогда о нем не слышала. – Женя продолжала рассматривать картину, отмечая про себя, что сейчас шедевр будто спит.

Энергия вокруг холста витала совсем другая, не такая, как ранее. В прошлый раз Женю начало тошнить сразу, как только она взглянула в сюрреалистичные глаза чудовища. Сейчас же она уже несколько минут едва ли не касалась носом масляных красок, но ничего плохого не чувствовала. Только если запах плесени.

– Он очень известный художник, но только в узких кругах: среди галеристов, торговцев картинами, других художников, которые рисуют в схожем стиле. У журналистов и критиков, кстати, тоже.