Спящие холмы - Ирина Владимировна Скидневская
…Время шло, размеченное чередованием тусклых рассветов и холодных беспросветных ночей. Железные деревья по-прежнему пускали ярко-красные ростки во всех уголках по эту сторону границы с долиной, и Хранители их корчевали. Луиза, как и все, жила теперь на два мира и вроде бы стала привыкать к своим ужасным обязанностям, как вдруг над ней нависла новая опасность.
Похоже, таинственному Ядану, который так ни разу ей и не показался, стало скучно. Однажды днём был объявлен большой сбор и, когда группы Хранителей собрались, Голос объявил с мутного неба, что пришло время развлечься. Хранители получат время, чтобы спрятаться, а тот, кого найдёт охотник с браслетом, будет убит. Выступить в роли охотника охотно вызвалась… Эна.
— Всего одна жертва, а сколько веселья, — сказала она, со злорадством поглядывая на Луизу.
Раньше браслет был бесполезен в Хадесе, луч вырывался из него только в Дубъюке. Но и там Хранители не могли навредить себе из-за обволакивающего их защитного слоя. А они пытались это сделать — убить себя… Например, Грания. Она сама сказала об этом Луизе. И сейчас некоторые даже обрадовались и не побежали прятаться — они обступили Эну и с криками, с громким плачем умоляли её о милосердной смерти.
— Отойдите! — закричала она с брезгливой миной, пытаясь выбраться из месива бесплотных тел. — Считаю до… — Эна вопросительно взглянула на небо.
— …трёхсот, — ответил Голос.
— Раз!
Хранители бросились врассыпную. Отбежав и оглянувшись, Луиза увидела, что среди оставшихся на месте были две девушки и мужчина из новеньких, а также Бастиан.
— Бастиан!
Но он покачал головой, и Луиза присоединилась к бегущим.
Тильд с утра куда-то отлучился. Грания плакала, но решилась участвовать, словно опасалась, что последует наказание. Так и вышло. Ядан незамедлительно подвесил всех отказников, и недвижные тела усеяли пространство на месте сбора.
…У Луизы не было плана, сначала она следовала за всеми, а когда инстинкт самосохранения велел толпе рассеяться, не придумала ничего лучше, как бежать в сторону скал, где её засыпал камнепад, — она заметила там одну неприметную пещерку. Немного пугала пустошь, но камни, которыми она была покрыта, являлись препятствием и для Эны. Однако, когда скалы уже показались вдали, её нагнал Тильд.
— За мной, быстрее, — поравнявшись, еле слышно сказал он, и примерно через пятьдесят шагов — Луиза, как и Эна, вела счёт мгновениям — они добежали до большой лужайки из крошечных пушистых ёлочек посреди голого поля и забрели в самую её середину.
— Всё хорошо, мы в безопасности. — Тильд улыбнулся.
Сердце у Луизы громко стучало, она никак не могла отдышаться.
— Мы тут на самом виду…
— Не бойся.
Ему нельзя было не верить, но Луиза хотела найти объяснение. Они сели на землю среди колючих ёлочек.
— Значит, мы отрезаны от мира и нас никто не видит? Ты применяешь магию?
Тильд хмыкнул.
— Скорее, пользуюсь ею.
— А Ядан нас сейчас слышит?
— Нет.
— Тогда расскажи мне хоть что-нибудь об этом страшном месте… Откуда оно взялось? Почему? Прошу!
Прежде чем заговорить, он помолчал, собираясь с мыслями.
— Звезда сорвалась с ночного неба, угасла и упала на землю, превратившись в молодого человека, закутанного в плащ-накидку. Его звали Моран. Темнота не мешала Морану хорошо видеть, и с высокого зелёного холма он с ненавистью обозревал лежавшее под ногами людское поселение.
Как он мог допустить, чтобы оно снова появилось? Долг повелевал наведываться сюда как можно чаще, но он с непростительным легкомыслием удалился в другие земли, предпочёл другие занятия… А теперь близился Час Встречи, назначенный Отцом, когда Тахиры соберутся все вместе, и Моран изнемогал от страха.
Память перенесла его в те далёкие незабываемые дни, когда Тахиры жили в этих местах, отгороженные от мира завесой, сотканной Номиноэ. Моран прибыл сюда с полей сражения, где вместе с другими Тахирами и примкнувшими сражался с Тьмой во всех её проявлениях: расчищал миры от ужасных тварей-пожирателей звёзд, зажигал солнца для гибнущих планет, первым бросался на помощь, когда нужно было вырвать из лап Тьмы пленённых собратьев. В бою ему не было равных. Он отвоёвывал свет, не жалея себя и двигаясь к труднодостижимой цели, пока не превратился в затмившую многих звезду. Здесь, на этих холмах, Тахиры приняли его в свою семью, Номиноэ Блистающий — Великий Отец и Негаснущий Свет Тахиров — обласкал, наделил возможностями, какие ему и не снились. Но, оказывается, этого всё ещё было мало! Наедине с собой он хмуро повторял слова вечно мятущегося Хоэля: на вершине всегда дует… И так хотелось вознаградить себя за понесённые лишения… И он вознаградил — обратив свой взор к людям.
Тысячи лет, проведённые среди них, испортили его. Ступень за ступенью, две эпохи подряд поднимавшийся вверх и наконец ставший самостоятельным, Моран словно забыл, каким тяжёлым был его путь служения Свету — путь лишений и самоотречения. В мире людей он погрузился в омут доступных удовольствий, постепенно переходя от невинных к самым изощрённым, — пока однажды не обнаружил в себе тёмные частицы, пожиравшие его свет. Так он осознал другую сторону своей натуры: для него особое наслаждение — причинять зло другим… Тайное и опасное пристрастие… его не скрыть на свету. Заметив в нём эту гниль, Номиноэ Великий повелит немедля выбрать судью из числа своих. Как в таком случае решится его судьба?
Если жребий падёт на неё, синеглазая Светлая Сайлон в образе нежной девы, трогательно хлопая ресницами, умолит избавить её от тягостной роли судьи.
Сияющие Добротой Кизелум с Кизелолой займутся его перевоспитанием и будут душить заботой и поучениями до конца времён.
Ослепительный Уважаемый чанси Лотарус сошлёт его на задворки их мира, навещая раз в эпоху, чтобы убедиться, что Моран всё тот же гадкий извращенец.
Мерцающему Лалу, одуревшему от любви к Сайлон, всё равно. Тут будущий приговор неясен.
Импульсивному Хоэлю никто не даст судить других. Ему бы в своих проблемах разобраться. Неистово возжелать чего-то, натворить дел и потом с той же долей безумия каяться перед Номиноэ — это он. Любимый младший, которому всё прощают. Отец и Свет Тахиров да и никто, в общем-то, до сих пор не могли решить, что так искажает свет Хоэля, изначальная болезнь или навеянный Тьмой морок.
И лишь Тлеющий Хорон, где-то подобранный Номиноэ, без раздумий отожрёт в наказание изрядную часть света у траченного Тьмой отступника. Моран содрогнулся, как будто в него уже вонзились восемь когтистых рук старика.