Неспокойные артефакты Эм/ Как я влюбилась в дознавателя - Анна Каляда

Глава 1, в которой метёлка объявляет забастовку, а вечер перестаёт быть томным

К Эрлейму медленно приближался вечер, обнимая торговые ряды закатными лучами. Торговцы суетились возле своих лавок, собирая товары, выставленные вдоль витрин. Я тоже вышла на улицу, чтобы подмести возле входа перед закрытием. Солнце почти село, и мостовая дышала накопившимся за день теплом. Моя старенькая метёлка, заговоренная на очищение от негатива и доставшаяся мне в наследство от бабули вместе с артефакторной лавкой, тихо шуршала по каменной кладке. Подул тёплый летний ветерок, заставляя вывеску поскрипывать. «Опять кольца пересохли, надо бы смазать», — подумала я, разглядывая это недоразумение. За четыре года я так и не решилась сменить название: «Неспокойные артефакты от Эм». Бабушка Эмма была женщиной с юморком и знатной самоиронией, а также отличным артефактором. Я вот, к примеру, Лирена. Звучно, правда? Мама обожала старые баллады. Но для всей Рыночной улицы я так и осталась «госпожой Эм» — вывеску-то я за четыре года так и не сменила. Сначала денег не хватало, потом времени, а теперь уже и смысла нет: даже новые соседи, которые арендовали лавку специй через три двери от меня, искренне считают, что меня зовут Эмилия. Я не спорю. Имя артефактору — не главное, главное, чтобы руки из нужного места росли.

Я как раз дошла до порога, когда метёлка в моих руках вдруг вздрогнула. Не мягко, как бывает от сквозняка или чьей-то случайной завистливой мысли, а резко, всем пучком прутьев, и с кончиков сорвались бледно-синие искры — верный знак, что где-то рядом объявился очень сильный, очень неспокойный артефакт. Я подняла голову.

У входа в лавку, в нескольких шагах от меня, стоял мужчина.

Первое, что бросилось в глаза, — плащ. Длинный, глубокого серо-синего оттенка, из тех дорогих и добротных, что носят в Верхнем городе, но этот экземпляр явно знавал и дождь, и пыль трактов. Ворот поднят до подбородка, капюшон откинут ровно настолько, чтобы не выглядеть подозрительно, — и ровно настолько, чтобы тень скрадывала верхнюю половину лица. Ни герба, ни вышивки, ни единой блестящей пряжки. Даже пуговицы на камзоле, когда плащ чуть разошёлся при его следующем вдохе, оказались обтянуты тканью в цвет. Одежда человека, который не хочет, чтобы его запоминали. Или, наоборот, слишком хорошо знает, что отсутствие знаков — тоже знак.

Руки он держал перед собой, прижимая к груди небольшой свёрток — тот самый, на который так яростно отреагировала метёлка. Кисти закрывали перчатки тонкой чёрной кожи — не аристократическая лайка, а плотная, сидящая как вторая кожа, с едва заметными утолщениями на костяшках. Такие носят либо маги, работающие с опасными заклинаниями, либо люди, которые не хотят оставлять отпечатков.

Я скользнула взглядом выше. Лицо, насколько позволяло разглядеть закатное освещение и тень от капюшона, было сухим, с резкими линиями скул и твёрдым подбородком. Глаза тонули в тени, но угол его губ чуть дрогнул, когда он перехватил мой оценивающий взгляд. Он прекрасно понимал, что я его сканирую. И, кажется, не возражал.

От него пахло дождём, которого ещё не было, и слабым отголоском озона — так пахнет воздух после того, как рядом применили сильное поисковое заклинание.

— Ладно, заходите, — я кивнула на дверь, прислоняя метёлку к косяку, подальше от его свёртка. — Только ничего не трогайте. Некоторые артефакты кусаются, а мне потом объяснительные писать.

Он хмыкнул — кажется, это был смешок, — и шагнул внутрь.

В лавке было тепло и пахло сухой лавандой, горячим воском и едва уловимым озоном — так пахнут только работающие амулеты, когда с них снимаешь остаточный заряд. Я специально зажигала свечи, а не магические светильники, когда работала допоздна: живой огонь смягчает ауру помещения и успокаивает самые нервные артефакты. Вдоль стен тянулись стеллажи красного дерева, уставленные шкатулками, флаконами и камнями, но между ними — о, это всегда смущало новых клиентов — стояли горшки с цветами. Герань, пара папоротников, капризный лунный вьюнок, который цвёл только по ночам и тихо позвякивал бутонами, как фарфоровые колокольчики.

— У вас тут как в оранжерее, — заметил незнакомец, оглядываясь.

— У меня тут как в доме, — поправила я, проходя за прилавок. — Живу наверху. А растения… ну, во-первых, они очищают воздух от магических примесей. А во-вторых, бабуля говорила, что артефактор, который не может вырастить цветок, не сможет вырастить и приличный амулет. Так что герань — это профессиональная необходимость.

Он ничего не ответил, но я заметила, как его глаза на мгновение задержались на лестнице в углу лавки. Винтовая, кованого железа, она вела на второй этаж, где за тяжёлой портьерой скрывалась моя крошечная квартирка. Наверху ещё горел свет, и край портьеры был небрежно откинут — я спускалась в спешке и забыла поправить.

— Итак, — я оперлась ладонями о прилавок, — вы зашли перед самым закрытием, прочитали вывеску и всё равно вошли. Значит, дело срочное. Выкладывайте. В прямом смысле.

Мужчина расстегнул верхнюю пуговицу камзола и извлёк из внутреннего кармана тот самый небольшой свёрток тёмного бархата, на который так бурно отреагировала метёлка. Положил на прилавок, но руку не убрал — просто накрыл свёрток ладонью в перчатке и поднял на меня глаза.

— Прежде чем я это покажу, позвольте представиться. Магический порядок, отдел дознания. Моё имя вам пока ничего не скажет, да и звание я предпочёл бы оставить при себе — для пользы дела.

Я скрестила руки на груди. Дознаватель. Этого ещё не хватало. С дознавателями у артефакторов отношения как у кошек с мокрой метлой: вроде никто никого не задел всерьёз, а шерсть дыбом и настроение испорчено.

— И что же привело дознание в мою скромную лавку? Я ничего не взрывала. В этом месяце.

— Пока не взрывали, — он чуть склонил голову, и я не могла понять, шутит он или нет. — Но в одной уважаемой семье произошёл инцидент. Артефакт, который должен был служить защитным оберегом, едва не свёл с ума своего владельца. Я хочу, чтобы вы взглянули.

Он убрал ладонь, и я развернула бархат.

На потемневшей ткани лежал браслет. Серебряный, тонкой работы, с тремя вставками лунного камня. Вернее, когда-то лунного —