Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

И опять в деревне оставались лишь бабы и дети. Из мужчин — только дедушка. Он застудил на солончаке поясницу и вернулся домой с первой телегой. Полдесятка мужиков в копи трудились, просеивали соль, в мешки ссыпали, а прочие на золотом руднике работали, спеша закончить до прибытия сборщиков, да не успели.

— Что это, дедушка, почему солдаты с арбалетами скачут? — Демира поднесла ладонь ко лбу, закрываясь от слепящего закатного солнца. Яркий свет мешал разглядеть мчавший к деревне отряд, но, что не давешние это оброчники, другие, она поняла сразу.

— Как много их! Как спешат, коней не жалеют! — встревожилась Зофья.

— Нешто война? — прошептала, бледнея, Рика.

Они стояли у открытых ворот общинного амбара. Только что вымели пол да проветрили, внесли в чистое первые мешки с солью. Сами управились, без мужиков. Дедушка с завязанного конца брал, Демира с Зофьей — за углы, так и стаскали. Рика обтирала уставшего старого мерина, поила, оглаживала, жалеючи честного труженика: «Дотащил ведь телегу, довёз тихонечко, отдохни теперь, похрусти, вот морковочка».

Довершили работу дед с внучками и на дорогу вышли постоять, тут и встретили отряд.

Большой, душ под полсотни. Облако пыли поднялось от конских копыт, земля загудела от топота. Грозен был вид государевых солдат, и горестное предчувствие охватило Демиру: ужель и вправду война?

— Бог Солнце защитит нас, — тихо сказал дедушка.

Так и запомнила молодая жрица эти последние мирные мгновения: сухая ладонь старика на её плече, его холщовые, луком крашеные штаны в солёной пыли, светлые глаза в сеточке морщин, глядящие печально и ласково.

Рика с закатанными до локтя рукавами, с пустым ведром в руке. Не к добру примета. Замешкалась, нет бы в сарае оставить, а она с собой принесла. Воды хотела набрать, миски после простокваши перемыть. Холодную, кисленькую хлебали, хлебца прикусывали, легко полудновали, чтоб не надрывать брюхо, таская мешки.

Рика соль не носила. Демира отослала её мерина обиходить, прежде чем дедушка покликал подсобить. Он не знал покуда о внучкином грехе, и надеялась старшая сестра, до свадьбы всё останется в тайне.

Зофья, утирающая передником пот со лба. Упарилась, работая, хоть и не жарко было. Отступил летний зной, к осени срок подходил. Чёрные волосы девушки выгорели на солнце, каштановыми стали, с непокрытой головой ходила всё лето.

Почему-то красота сестёр показалась Демире особенно яркой, сильной, пронзительной. И все образы в этот вечерний час виделись остро, навсегда врезаясь в память.

Отряд подъехал к воротам. Предводитель — высокий, немолодой, с проседью в тёмных волосах и длинной бородой, заплетённой в косу, легко спрыгнул с коня, шагнул к Демире.

Лохматые чёрные брови сошлись на переносице, пустой, немигающий взгляд остановился на золотом обруче в волосах девушки, на сверкающем на груди амулете. А потом латник протянул руку, схватил Демиру за плечо, подтащил к себе, другой рукой сорвав обруч с её головы и цепь с образом Солнца.

Она не вскрикнула, вопль замер в горле. Точно пыльный мешок набросили на голову, она задохнулась, губы шевельнулись, силясь захватить воздух. Она вмиг поняла неотвратимость случившегося и что это не беда ещё, не конец света. От чего всю жизнь охранялась — то не самое страшное.

Плечо саднило, мужские пальцы, казалось, дотянулись до самого сердца, но эту боль скверны Демира ощущала будто в стороне от себя. Словно раздвоилось её сознание, поставив впереди растерянную, испуганную мирянку, отодвинув назад, заслонив опоганенную жрицу.

Самое ужасное свершилось, уже запущен молот судьбы, уже не остановить, не раскрутить в обратную сторону колесо времени. Они знают всё.

Дедушка вскрикнул высоким, птичьим голосом, метнулся к Демире, отстраняя, закрывая её хрупким своим телом.

— Не трожь её! Тебе не можно!

Удар кулака отбросил старика к телеге. Он упал затылком на перекладину, охнул, сполз вниз, протянул в пустоту слабые руки, не веря происходящему.

— Мне, — хищной улыбкой зазмеились тонкие губы главного, — можно!

— Дедушка! — страшно закричала Демира.

— Дедушка! — Рика и Зофья бросились к старику, подняли.

Струйка крови стекала из его разбитых губ, пачкая реденькие усы, бороду, капая на белую льняную рубаху.

— Назад, шлюхи! — взревел предводитель, и солдаты схватили рыдающих сестёр, оттащили в сторону. Крепко держали, руки выкрутив, глухие до мольб их и до проклятий.

Главный поднёс окровавленный кулак к лицу дедушки, сунул под нос жреческий амулет.

— Что это, старый мерзавец? Это золото? Откуда оно? Говори! — Железные пальцы сомкнулись на высохшей шее старика. Начальник отряда с томительной медлительностью поднял невесомое тело, оглядел, любуясь, упиваясь своей силой и властью, поборол искушение переломить тощие позвонки, как хрусткую ветку, и швырнул старика наземь.

— Дедушка! — захлебнулась воплем Демира, метнулась и ослабла в цепкой паутине солдатских дланей. — Пустите! Это моё золото! Оно из храма Солнца!

— Врёшь, шлюха! — Крепкая пощёчина оглушила, ослепила её.

Рот наполнился солёным, она сглотнула, не сразу поняв, что это её кровь.

— Не бейте её, — простонал дедушка, силясь встать.

Его штаны замарались в пыли, рубаха порвалась у ворота, красная струйка текла из разбитого рта, дрожали худые коричневые руки, хватались за землю, за свою, родную землю, чтоб опереться о неё, оттолкнуться, поднять немощное тело. А земля не давала подмоги, застыла в ужасе, не зная, как защитить, ведь в веках на себе зла не видела.

— Дедушка, дедушка! — Демира рванулась из паучьих клешней, кинулась к старику, но кулак догнал в спину, сбил её с ног.

Она упала, открывала рот, как выброшенная на берег немая рыба, не могла вдохнуть, боль раскалённой звездой раздирала грудь. И сёстры голосили, бились в железных сетях безжалостных рук.

— Оставьте их, — прошептал родоначальник. — Я покажу вам золотомойню!

— Так-то, трухлявый пень! — удовлетворённо хмыкнул предводитель, брезгливо вытер окровавленные пальцы о старикову рубаху, схватил деда за шиворот и потащил за собой.

— Обманешь, — пригрозил, — сучек твоих на куски разорвём конями! Заприте их! — приказал солдатам.

— Дедушка! — простонала Демира, поднялась, и опять длань карающая швырнула её о землю. Будто что-то оборвалось внутри, кипятком обварило в боку, и снова перехватило дыхание, потемнело в глазах.

— Молись Солнцу, дитя! — успел сказать старик.

Начальник отряда бросил его впереди седла и пустил коня вскачь. Сестёр втолкнули в амбар и заперли. Лязгнул тяжёлый засов, и стихли