Адмирал Империи – 68 - Дмитрий Николаевич Коровников

не наружу, а внутрь, каждый — в свою броню. Бронескафы, державшие сегодня очереди в упор, лопнули изнутри, как лопается перетянутый болт. Двадцать человек умерли до того, как их щиты и винтовки коснулись палубы; ещё столько же легло рядом — посечённые осколками чужой брони, сбитые волной, оглушённые. Коридор, только что бывший строем, за одну секунду перестал быть воинской единицей и стал тем, чем бывает любой механизм, в который бросили горсть песка.

А потом Алексы пошли вперёд, и стало понятно, что кейсы были лишь прелюдией.

Они двигались с той скоростью, на которую человеческий глаз соглашается неохотно и задним числом: вот машина стояла возле мальчика — а вот она уже в пяти метрах, и между этими двумя кадрами память отказывается вставить промежуточные. Оружия они не подобрали, хотя оно лежало под ногами в любом количестве. Оно им не было нужно.

Первыми упали двое, державшие Зимину. Они умерли раньше, чем успели её отпустить: два коротких движения, по одному на каждого, без замаха и без повтора. Контр-адмирал осела на палубу вместе с ними — держать её стало некому, а раненая нога своё слово сказала.

Дальше Суровцев видел всё с палубы, из-за чужого щита, сквозь звон в ушах — и видел с непрошеной ясностью человека, которому показывают работу машины, придуманной не им и не против него лично — против самой идеи, что к императору можно подойти близко. Две человекообразные машины разбирали его лучшую штурмовую роту голыми руками, методично и без единого лишнего жеста, и единственное, что в этой картине утешало профессиональный глаз, — это что сводки, которые он читал об «Алексах», писал, оказывается, большой оптимист.

Кто-то рядом открыл огонь — длинно, истерично, мимо. Стрелять по цели, которая движется быстрее, чем ты переносишь ствол, — занятие для очень верующих. Второй Алекс прошёл сквозь этот огонь, как проходят сквозь дождь по дороге на работу.

Рука Суровцева сама потянулась к оброненному пистолету — рефлекс, не решение. Ближний Алекс на бегу повернул голову и посмотрел на него. Посмотрел — и только. В этом взгляде не было ни угрозы, ни предупреждения: машина зафиксировала его, присвоила приоритет и побежала дальше. Приоритет, судя по всему, был невысок. Ничего более оскорбительного вице-адмиралу за всю службу не показывали. Рука остановилась сама: тело оказалось умнее гордости, что с телами старых военных случается чаще, чем они готовы признавать.

А между ними, по коридору, по которому только что прошла волна направленных взрывов, шёл восьмилетний мальчик в парадном мундире — легко, точно, перепрыгивая через то, через что не следовало бы перепрыгивать ни одному ребёнку на свете. Он подошёл к Настасье Зиминой и присел перед ней на корточки — аккуратно, придержав полу мундира, и это движение было, пожалуй, самым человеческим во всей сцене.

Государь император Иван Константинович протянул своему контр-адмиралу руку и улыбнулся — той самой очаровательной улыбкой, с которой шёл навстречу двум сотням стволов.

— Бежим, — сказал он.

Бежать контр-адмирал Зимина не могла. Тем не менее она бежала.

Раненая нога взрывалась болью на каждом толчке; манжета «ратника» держала бедро мёртвой хваткой, сервоприводы честно забирали свою долю веса, но всей их честности сейчас не хватило бы и на быстрый шаг. Хватало другого — маленькой ладони, сомкнувшейся на её бронированной перчатке. Ладонь тянула вперёд ровно и неумолимо, и Настасья Николаевна подчинялась этой тяге, потому что спорить с ней было так же осмысленно, как спорить с гравитацией.

Иван бежал на полшага впереди и вёл её по коридорам её собственного флагмана с уверенностью человека, прожившего на «Елизавете» всю жизнь.

— Один поворот, Настасья Николаевна, — сказал он, не сбив дыхания. — Потом прямой участок и рубка. Дышите в такт шагам.

— Государь, я обязана…

— Вы обязаны добежать, — мягко перебил мальчик. — Остальные ваши обязанности подождут за поворотом.

Сзади, из коридора, который они только что покинули, доходили звуки, и звукам этим она не могла подобрать уставного названия. Стрельбу Зимина узнавала — рваные, захлёбывающиеся очереди, слишком длинные, чтобы быть прицельными. Но между очередями жило что-то ещё: короткие, сухие, пугающе негромкие удары, словно рядом ломали твёрдое о твёрдое, и после каждого такого удара очередей становилось на одну меньше.

Она начала оборачиваться. Ладонь на перчатке чуть дожала — не больно, но исчерпывающе.

— Не оглядывайтесь, — попросил Иван. — Там всё идёт по плану.

По плану? Сотни стволов против двоих — это «по плану». Возражение она проглотила вместе с очередным вдохом: воздуха на споры не осталось, нога уже торговалась за каждый шаг, предлагая упасть прямо здесь, и предложение с каждым поворотом делалось всё убедительнее.

— Рубка, это Зимина, — выдохнула она в канал, экономя слова, как патроны. — Идём к вам. Я и государь. Следом — сопровождение государя, двое. Тамбур открыть по моему сигналу. Огонь без команды не открывать.

— Приняли, — отозвался командир второго взвода, и по одному этому слову было слышно, сколько вопросов он сейчас не задал.

Хороший взвод. Вопросы там умели откладывать до конца боя — качество, которое не значится ни в одном уставе, но стоит дороже половины его статей.

— А ваши… сопровождающие? — спросила она у мальчика, стараясь, чтобы вопрос звучал по-деловому.

— Догонят, — ответил Иван без тени сомнения. — Они не умеют опаздывать. Их так собирали.

Позже, восстанавливая эти минуты, Настасья Николаевна споткнётся памятью об одну деталь и замрёт над ней, забыв про доклады. Он ведь её поднял. Не подхватил под локоть, не помог встать — поднял: было мгновение невесомости, когда палуба ушла вниз, а собственные ноги ещё не получили никакого приказа. В ней вместе с «ратником» — под двести килограммов. Восьмилетний ребёнок вздёрнул этот вес с палубы одной рукой, походя, не замедлившись, как поднимают оброненную фуражку. Деталь потянет за собой остальные — голову, ушедшую от пули коротким невозможным движением; одинаковые, чересчур правильные лица сопровождающих, — но это случится позже. Сейчас думать было нечем: всё, что в ней оставалось, уходило на бег.

— Поворот, — предупредил Иван и, не отпуская руки, срезал угол по короткой дуге, мягко погасив её инерцию, будто заранее просчитал и её вес, и её хромоту.

Прямой участок встретил их тишиной нетронутого корабля: аварийное освещение, задраенные каюты, ни души — все, кто мог держать оружие, остались позади, у баррикад. Впереди тяжёлая плита тамбура уже ползла в сторону: их видели и ждали. Настасья Николаевна успела подумать, что ни одна открытая дверь за всю её службу не выглядела таким безоговорочным счастьем, — и устыдилась этой мысли куда