Адмирал Империи – 70 - Дмитрий Николаевич Коровников
— Империи требуется император, — парировал Иван Константинович. — С прочим она, как правило, справляется сама.
Несколько мгновений первый министр смотрел на мальчика так, словно впервые прикидывал его настоящий возраст и результат ему не понравился.
— Вот и проверим, — сказал Птолемей и разорвал связь первым.
Погасший экран несколько секунд держал кабинет в тишине. Первым её нарушил Борисевич.
— «Генерал-губернатора, который так любит шутки», — повторил он, пробуя формулировку на язык, как неудачный тост. — Семьдесят лет живу, куда меня только не вписывали. В смертный приговор через запятую — впервые. Государь, разрешите после победы вставить это в рамку.
— Разрешаю, — сказал император, не отрываясь от карты. — Напомните мне заверить.
Шутка была тонкой, на пределе слышимости, но она состоялась, и по кабинету прошло общее незаметное движение — так расправляют плечи. Раз генерал-губернатор снова шутит, конец света переносится. Механику этого фокуса я знал давно: юмор на войне вовсе не про смешное. Он про то, что мы ещё живы.
Долго расправлять плечи нам не дали. Посты наблюдения доложили: у десантных кораблей противника движение, из трюмов пошла техника, которой в первых волнах высадки не было.
— Дайте картинку, — попросил я.
Оптика приблизила дальнюю стоянку, и сперва я решил, что у камеры сбит фокус — или у меня глаз. Из распахнутого трюма БДК выбиралась наружу машина, каких на Сураже не видели: широкий приплюснутый корпус на суставчатых опорах, поднятый над землёй выше человеческого роста. Машина переступала опорами с неторопливой брезгливостью — так дорогой экипаж ищет, куда ступить в грязи, — вынесла корпус на бетон, качнулась, встала. Поверх корпуса развернулась орудийная башня, и накопители плазменного орудия налились ровным рабочим светом. Следом из трюма уже лезла вторая.
— Транспортёры огневой поддержки на шагающем шасси, — Гинце опознал их раньше справочной системы. — Новая модель. Первый министр привёз их с «Новой Москвы». — Он помолчал и договорил мысль до конца, как привык: — Такой груз не берут на всякий случай, его берут по ранее обговорённому по плану.
— Какие-то пауки, — вполголоса буркнул Генрих Христофорович.
Слово прилипло намертво. Через минуту его повторяли все посты, и я не стал поправлять: у страха хорошая память на клички, а бояться этих машин моим людям предстояло уже сегодня.
Вот теперь картина сложилась целиком, и любоваться в ней было нечем. Штурмовые части первого министра закончили высадку — все, сколько их было. Большая часть стояла кольцом вокруг столицы, и кольцо это на карте выглядело до отвращения аккуратным: Граус даже окружал по линейке. Оборону, собранную за этот час из уцелевших, мы строили против людей в ратниках, которые ходят по земле и которых останавливают баррикада, пулемёт и упрямство. Пауки в эту арифметику не входили. Плазменная пушка, шагающему шасси безразличны воронки и завалы, которыми мы старательно портили подступы. Я готовил город к драке со штурмовиками. Мебель на ногах, стреляющую плазмой, я в расчёты не закладывал. О чём теперь предстояло сообщить командирам частей.
— Что скажете, командующий? — спросил император.
— Скажу, что первый министр последователен, государь. Не сумев открыть дверь, он привёз таран. — На карте от кольца уже отделялись первые машины, и за каждой вытягивалась цепочка пехоты. — Пауки проломят периметр, здесь обманывать вас не стану. Но пролом мало пробить — его надо удержать, а держать проломы будет пехота. Пехота у нас с ним одинаково смертная. На этом и посчитаемся.
Распоряжения ушли по участкам, пока машины ещё мерили степь: технику в лоб не встречать, пропускать между позициями и бить по опорам — сверху, с эстакад и верхних этажей, из мёртвых для башен углов; пехоту от машин отсекать огнём; трофейный боезапас, вынесенный с развязки, раздать туда, где ждут гостей. Насколько всего этого хватит против брони, я не знал. Знал другое: люди, у которых есть внятная задача, боятся заметно меньше людей, которым велели ждать.
Граус вышел в эфир в третий раз за этот день — только теперь не к нам. Общий канал, открытая волна, без шифрования. Так не отдают приказы. Так делают заявления.
— Всем командирам штурмовых частей. Говорит первый министр Российской Империи. — Голос Птолемея звучал выровненно и гладко, и по этой гладкости было слышно: каждое слово выбрано заранее и заранее рассчитано на то, что его услышат все. — Город перед вами укрывал мятеж и присягал мятежнику. Планета, на которой вы стоите, поддержала мятеж делом. Приказываю: при продвижении уничтожать всё живое. Пленных не брать. Гражданских не выделять. Возраст, пол и белый флаг основанием для пощады не являются. Миры, поднимающие руку на законную власть, должны видеть, что с ними будет. Урок обязан быть наглядным. Исполняйте.
Канал закрылся не сразу — отправитель словно проверял, все ли дослушали. Дослушали все. В том числе те, кому этот приказ выносил приговор.
Борисевич медленно выдохнул сквозь зубы и не сказал ничего; молчание далось ему тяжелее любой речи. Гинце не шевельнулся вовсе, только пальцы его сложились на планшете в замок, и костяшки побелели. Проценты, надо думать, кончились и у него.
Иван Константинович дослушал до конца, не опустив головы.
— Запишите этот эфир, — сказал он ровно. — Целиком. Дословно. С удостоверением подлинности.
— Уже записан, ваше величество, — отозвался Гинце.
— Хорошо. Он понадобится трибуналу.
Никто не спросил какому. Восьмилетний человек только что услышал, как взрослый образованный мужчина приговорил к смерти целый город, — и первым из всех нас подумал о суде. Я запомнил это. Мне предстояло воевать за этого мальчика, и я хотел помнить, за какого именно.
Сам приказ я понял, пожалуй, раньше, чем он отзвучал. Штурмовикам он был не нужен: солдату, идущему на укреплённый город, не требуется разрешение жечь — ему требуется, чтобы город перестал стрелять. Слова первого министра предназначались слушателям подальше: соседним системам, колеблющимся губернаторам, адмиралам, не решившим, чей флаг им дороже. Показательная казнь планеты, принявшей сторону императора, — с трансляцией, с открытой волной, с формулировками, отточенными под чужой страх. Птолемей Граус ставил спектакль для всей Империи. Нам в нём отводилась роль декораций.
Одного первый министр не учёл. Человек, которому пообещали пощаду, ещё может задуматься о сдаче. Человек, которому по открытой волне пообещали смерть думать о сдаче перестаёт навсегда. Своим приказом первый министр