Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Не кричи на баб, барин, не рви душу попусту, — проговорил глухо Игнат, скомкав в мозолистых руках шапку и глядя себе под ноги. — Сам знаешь, верой и правдой деду и батюшке вашему служил, вороного твоего с жеребячьих копыт выходил, а парню моему шестнадцатый год пошёл — ему в люди выходить надо, обутку справлять, не всё за пустыми долгами спину гнуть. Простите Христа ради.
Рука у Саши дёрнулась к пустому боку, где обычно висел эфес: ещё миг — и двадцатиоднолетний наследник наговорит под карандаш наблюдателя такого, чего потом не поправишь. Я шагнул вперёд и твёрдо перехватил брата за локоть.
— Остынь, Саша, не срами отцовский двор при чужих, — сказал я ему вполголоса и повернулся к воротам уже во весь голос: — Господин Сазонов, подводы свои выведите за ворота на дорогу: кто решил идти, выйдет сам, а базара внутри двора не будет. И людей попрёками никто не держит — кормить своих детей нашим гербом они не обязаны.
Саша резко выдернул локоть и смерил меня тяжёлым взглядом, но смолчал и отступил к коновязи: привычка не ломать порядок при посторонних взяла верх. Сазонов почтительно коснулся картуза, повторил своё спокойное «до полудня подождём за вереёй» и велел возницам осадить лошадей на дорогу.
На крыльцо тем временем вышла мать. Она сошла во двор без платка, прямая и тихая, не удерживала никого и возле каждого остановилась со своим врачебным словом. Авдотье напомнила долечить руку и сразу сказать тамошнему лекарю, что зимний перелом был двойной со смещением, пусть не вздумает мять сустав. Игнату наказала беречь поясницу в сырость и не сажать мальчишку на необъезженных двухлеток, а прачке Дарье шепнула что-то совсем тихое и домашнее, от чего та заплакала в голос и поклонилась ей в пояс у самого колеса. Она их всех годами чинила этими руками — по одному слову на человека слышалось, кого она из какой беды собирала.
— Полно, Дарья, слёз не лей, — сказала мать ровно, коснувшись её плеча. — Идите все с Богом.
Оставался расчёт, и эту сцену я охотно вычеркнул бы, не будь её на самом деле. Вера Северская стояла у воротного столба с раскрытой папкой и карандашом — манжеты застёгнуты наглухо, взгляд не упускает ни одной детали.
— Платных среди уходящих трое, Ладомирский, — напомнила она негромко, когда я подошёл ближе. — Уточните для протокола формулировку причины и порядок расчёта.
— Причина простая: не плачено с осени, — продиктовал я спокойно, глядя на её карандаш. — Запишите дословно: расчёт будет выдан сейчас же, сполна и при свидетелях.
— Это ваша точная формулировка? — уточнила Вера.
— До последнего слова.
Живых денег в доме не было. Аникей Прохорович вынес из буфетной потёртый футляр, поставил на перила крыльца, откинул крышку и принялся вслух, по весу отсчитывать платным работникам дедовские серебряные ложки. Пустых бархатных гнёзд в футляре и без того зияло больше половины, и каждая ложка выходила из своего места с тихим усилием, которое слышал, кажется, один старый дворецкий. В первой жизни это называлось «платить жалованье мебелью», и конторы, начавшие раздавать стулья, жили после этого месяца два. Я стоял рядом без единой шутки и считал в уме оставшиеся двадцать девять суток.
Игнат уже от задней подводы вдруг вернулся в ворота, помялся и снова стянул шапку.
— Ваше сиятельство, вы уж лихом не поминайте, — выговорил он сипло, глядя мимо меня на окна дома. — Сестрёнку маленькую берегите пуще глаза, она у вас золотая, хоть и горит.
— Сберегу, Игнат, — ответил я сразу.
Ответилось само, раньше размышлений: «сестрёнка» была чужая, а вот короткое «сберегу» вышло целиком моё, и назад я его не взял. Конюх надел шапку и быстро зашагал к тронувшимся телегам, как уходят люди, чтобы не передумать.
— Семеро до полудня, Ладомирский, — произнесла мне в спину Вера Северская, ставя точку в строке. — Наблюдателю положено записывать, но считать в уме ему не запрещено тоже.
— И как вам сегодняшний счёт? — обернулся я.
— Плохой, — ответила Вера и закрыла папку.
Подводы пылили по дороге к западной меже, а внизу на тёплой плите ждали два полных чугуна разваристой перловки с луком и горка ржаных лепёшек под рушником. Обещанный завтрак вышел на славу и никого у ворот не остановил: горячая еда умеет отпереть дверь, но запереть людей вместо жалованья ей не под силу. Оставшихся, впрочем, кормить надо было вовремя. Аникей унёс чугун с лепёшками в опустевшую людскую и вернулся с заметно потеплевшим лицом.
— Сегодня сразу поверили, что вы варили, ваше сиятельство! — доложил старик почти торжественно. — Жена истопника даже перекрестилась над миской: говорит, боялись в людской, будто вы после утреннего разъезда плиту бросите, а каша ровно пух! Спрашивают робко, что будет к обеду.
— Скажите им, что к обеду непременно будет горячий обед, — ответил я и выставил на коридорный подоконник полную миску с двумя лепёшками. Через четверть часа миска опустела без единого звука — уложение продолжало хранить молчание.
Дом после ухода семерых зазвучал гулко и непривычно тихо: пропал постоянный утренний перестук вёдер, голосов у прачечной и шагов на заднем дворе, отчего сразу стало слышно, сколько