Погасший очаг - Алекс Эвейкин
За рыбой на рынок мать ходила сама и лет с семи брала меня носильщиком сумки. Я эти субботние походы терпеть не мог: под ботинками чавкал колотый лёд с чешуёй, от цинковых столов тянуло стужей, а кругом перекрикивались на весь павильон.
— Мам, у меня уже пальцы от ручек отмёрзли, пойдём скорее! — шептал я, переступая с ноги на ногу у мокрого прилавка.
— Потерпи пять минут, куплю тебе на выходе горячий бублик с маком, — отвечала мать, даже не поворачивая головы, и тут же бралась за продавца: — Судака мне вон с правого края покажите.
— Хозяйка, да вы гляньте, какой красавец! — объявил краснолицый торговец в клеёнчатом фартуке, подхватывая рыбину за хвост. — Утренний улов, прямо с баркаса, на льду ещё хвостом стучал!
— На льду он у вас со среды отдыхает, — отрезала мать ровным голосом. — Вы сказки оставьте, жабры к свету отверните.
— Пожалуйста, смотрите сами, свежайший товар!
— Край рыжий и глаз мутный, — произнесла она тем самым тоном, каким полвека спустя со мной разговаривала Ирина Викторовна.
— Так это лампочка под крышей желтит, гражданка! — возмутился продавец, разводя широкими руками.
— Лампочка на весь ряд одна, а глаз мутный только у этого, — возразила мать спокойно. — Доставайте вон того, тёмного по спине, которого вы под мокрой рогожей для своих припрятали.
— Ну и глаз у вас, прямо рентген районный! — вздохнул рыбник, сдаваясь окончательно и вытаскивая из-под ящика тяжёлого трёхфунтового судака с тёмно-вишнёвыми жабрами. — Держите на здоровье, только из уважения к знающей хозяйке отдаю!
— И две головы судачьи с обрезью не выбрасывайте, мне заверните, — добавила мать, отсчитывая рубли из кошелька.
— Помилуйте, гражданка, за головы хоть гривенник на весы накинуть полагается!
— За головы я платить не стану, вы их после обеда всё равно котам за павильон свалите, — сказала мама, раскрывая мою сумку. — Заворачивайте в серую бумагу, у меня дома опара на окне перестоит.
Самое удивительное, что за тридцать лет ни один базарный хитрец от неё не отбился: вздыхали, качали головами, но заворачивали даром. Она умела договариваться с людьми, у которых горит товар, задолго до того, как я выучился этому за большие деньги, просто у неё горело не квартальное.
Дома начиналась долгая тихая работа: опара с вечера под полотенцем на подоконнике, которую мне запрещалось трогать и которую я непременно трогал; час медленного лука на малом огне; пласты судака без единой косточки и витой шов по краю крышки — мать плела его не глядя, разговаривая через плечо. Посередине верхней корки она прорезала ножом круглое окошко с рублёвую монету, а на соседней конфорке томился ковшик прозрачного бульона из тех самых бесплатных голов. За десять минут до готовности румяный пирог доставали из духовки, вливали в дырку полтора половника горячего навара и отправляли обратно в жар доходить.
Рыбник принимал бульон с глубоким, жадным шипением, пуская пар под самый потолок. Вот это шипение я и вспоминал всю жизнь — даже чаще, чем вкус.
За кухонным столом садились впритирку: табуретки несли из коридора, локти упирались в чужие рёбра, и стоял весёлый воскресный гвалт.
— Алёшка, подвинься к батарее, локоть висит! — буркнул старший брат Серёжка, поправляя очки.
— Я уже подвинулся дальше некуда!
— Никуда ты не подвинулся, только табуреткой скрипнул для вида.
— Вам обоим места вечно мало, сидите уже тихо, — прикрикнула на нас мать от плиты.
Отец во фланелевой рубашке и Серёжка с пол-оборота заводили свой вечный спор: брат учился на инженера и знал, как положено по науке, а батя двадцать лет водил тяжёлые фуры и знал, как бывает на трассе.
— Пап, ну не пойдёт гружёная ось юзом на таком уклоне, это же элементарная физика! — возмутился Серёжка, чертя черенком вилки по клеёнке.
— На меловой доске у вас элементарная физика, — усмехнулся отец, подвигая к себе солонку. — А под Златоустом в ноябре сверху дождь, снизу стекло, и двадцать тонн железа дышат в затылок.
— Гололёд тоже по формуле трения считается! — перебил его брат с комсомольским жаром.
— Вот защитишь диплом, выйдешь ночью на перевал и объяснишь это гололёду лично, — хмыкнул отец.
— Да замолчите вы оба со своими тормозами, дайте про живых людей рассказать! — возмутилась тётка Рая, безуспешно пытаясь вернуть стол к интригам своей поликлиники, где все поголовно были бестолочи.
Первым кусок рыбника всегда получал не отец, а тот, кто сегодня сидел за столом гостем. В то воскресенье первый сочный треугольник достался соседу Витальичу, который заглянул до полудня на минуту спросить дрель, застрял на два часа и ещё в прошлом году утомил весь дом рассказами про свою тёщу, но мамин закон обсуждению не подлежал.
— Тонь, ну это же вообще за гранью понимания! — пробормотал Витальич с набитым ртом, блаженно жмурясь над тарелкой. — Это не рыбник, я даже слова такого не подберу!
— Ешь спокойно, Витальич, на клеёнку маслом не капай, — засмеялась мать с широким