Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

— Друженька любезный! — Ливий прижал к сердцу ладонь и проникновенно возвестил: — Словами не обсказать, как я тебя люблю!

— Деньгами покажи! — предложил Барсук и поскрёб родимое пятно, полосой сползающее со лба на переносье. За эту метку и получил своё имя.

— Ты зачем такой упырь алчный? — всплеснул руками Ливий.

— За спасибо подорожник привяжи! — от души посоветовал лекарь. — Обзываться мне ещё тут будешь!

— Да ни гроша ж нету! — Заморгал светлыми ресницами гостенёчек. — Бедняк я, сиротка!

— Вали с хаты вон! — Хозяин был неумолим.

— Падла ты жадная! — припечатал Ливий.

Полез за пазуху, вынул сверкнувший слезой русалки зелёный изумруд и положил товарищу в ладонь со словами:

— Подавись, скотина!

— Откуда богатство такое? — Барсук ухватил двумя пальцами драгоценный камень, поднёс к лампаде, разглядывая, как переливается свет в гранях кристалла, восхищённо поцокал языком. — Где взял?

— А! — махнул рукой вор. — Там уж нет! Пошли! — взмолился. Сдёрнул с гвоздя плащ, набросил приятелю на плечи. — Бери свои зелья! — поторопил. — Топай живее!

— Что ж за девка-то там у тебя, что таких богатств за неё не жалеешь? — Барсук покачал головой, взял обитый кожей лекарский сундучок и шагнул из тёплого дома в мокрую непогодицу. — Бр-р-р! — поёжился, запахнулся плотнее. — Принесла же тебя нелёгкая!

Харчевня «Коронованный таракан» удобно устроилась на перекрестии дорог в центре города. И солдатня туда похаживала, выпить вина и кинуть кости, и заезжие купцы ночевали, и жильцы в верхних комнатах надолго поселялись.

Хозяин Олаф Хрен налоги платил исправно, дом в чистоте блюл и бдел, чтобы постояльцы не беспокоили шумом почтенных горожан. Бранное прозвище закрепилось за ним с привычки ответствовать на всякую просьбу гостя обнадёживающим: «Хрен тебе!» Без разницы, чего хотел постоялец: налить в долг выпивку, подождать с оплатой комнаты, хлеба канючил, масла для лампады или ещё чего.

Потому и дела шли ладно, что сброд с дырявыми карманами из харчевни выметался с порога. На этот случай хозяйские сынки имелись, что вместо мётел махали пудовыми кулачищами.

А Ливий жил в «Таракане» на особом положении. Каким таким уговором он был связан с хозяином, у которого и снега зимой не выпросишь, прочие постояльцы не ведали, а только для него всегда находились комната, вино, хлеб и сыр. Нешто щедрее других оказался особый гость? Должно, так. А только случалось, по неделе и более медной монетки не болталось в его кошельке, а Олаф Хрен не прогонял его.

Давно приключилась та история, когда донёс соглядатай прежнему правителю Киммерии, Аврелу Исмагилу, о крамольной вывеске харчевни в самой серёдке столицы. Повелитель возжелал увидеть лично, а когда удостоверился, пришёл в бешенство и приказал повесить дерзкого хулителя.

Хрена схватили под микитки и потащили к растущему подле дома тополю, чего ходить-то далеко?! Уж и петлю изладили, набросили на шею, да выскочил к солдатам рыжий толстяк и завопил:

— Что ж это делается? Люди добрые, глядите все! Честного человека, верноподданного государя среди бела дня казнят! — Не дав солдатам опомниться, подскочил к Аврелу Исмагилу и сунул ему под нос карманное медное зеркальце. — Взгляни сюда, мой повелитель! — попросил и склонился так, что едва не подмёл бородой сапоги солтана. — Зришь лик свой, подобный солнцу?

— Ну! — сдвинул брови государь, соображая, куда клонит этот пройдоха.

— А на картинку взгляни, нешто на тебя похож?

На вывеске над входом в харчевню, подкручивая ус, красовался пузатый чёрный таракан в преогромной короне и сапогах на тощих лапках.

— Нешто это ты, отрада и опора края нашего? — возопил в неподдельном ужасе рыжий прохвост. — Да неужто у какого малеваки рука поднимется охаять государя, правящего милосердно и мудро? Ты превратил Киммерию в страну благоденствия, и этот человек на твоей земле построил сей дом, дабы мирно заработать кусок хлеба и уплатить налог в твою казну во славу и процветание государства!

— Он правду говорит, повелитель! — возопил насмерть перепуганный трактирщик, едва удерживаясь на шатающемся под ногами берёзовом чурбаке. — Вырви мне язык, если я посмею хулить тебя!

— Так кого ж ты над дверью повесил, пёс ты помоешный? — скривил губы Аврел Исмагил.

Жёлтый от страха Хрен метнул отчаянный взгляд на Ливия, и тот охотно пояснил:

— Так то ж царь Лемурии, пресветлейший! Аль не признал? Вон и усы его, и пузо его! Нешто у тебя, моё солнце, такие тощие да куцые усы? Да и живота тебе такого нипочём не нажрать, ты ж все дни в разъездах! Глядишь, как народ твой живёт, советуешь, помогаешь, до самой темноты в делах государственных, когда ж тебе такой мамон отрастить было?

Аврел Исмагил, перепоясанный широким шёлковым кушаком, удачно прячущим его круглое брюшко, распрямил спину, подтянулся. Взглянул в зеркальце, довольно усмехнулся, падкий на лесть, как всякий слабый, допущенный до власти человек.

Зевак к харчевне набежало отовсюду, молчком глаза пялили, рты разинув, ожидали ответа государя.

— Вон и корона-то его, Лемурийского царя-то, Кира Кризана, она самая! — продолжал разоряться Ливий. — Наш-то государь такую кастрюлю с зубцами на челе носить не станет! Уши и хвост отрубить тому псу, кто эту ползучую пакость сравнил с государевым ликом! Где тот смутьян, пресветлейший?

— Дык вон же он, Параска, он, лупоглазая лягва! — заорали с готовностью солдаты.

— Держи его, улизнёт, паскудник!

— Тащи его сюда!

Незадачливый шпион хотел спрятаться в толпе, да не вышло, схватили, вытолкали к ногам владыки.

— Стало быть, — метнули молнии очи Аврела Исмагила, — я тебе на таракана похожим кажусь?

— Пощади, пресветлейший! — возопил соглядатай, стуча зубами от страха, и бухнулся на колени, лобызая носки красных солтановых сапог.

— Повесить! — брезгливо сморщился правитель.

С шеи Олафа сняли петлю, стащили трактирщика с чурбака, а несчастного выслужника на деревяху поставили. Миг — и затрепыхался в петле холуй Параска.

— За что боролся, на то и напоролся, — степенно молвил Ливий и завопил так, что на другой улице услыхали: — Хвала государю нашему, творящему мудрый и справедливый суд!

Толпа подхватила здравицу, заорала что есть мочи, заскрипела, закряхтела, сгибаясь в истовых, суетливых поклонах. Аврел Исмагил оглядел подобострастно согбенные спины, скрывая торжество во взоре, сделал знак слуге, и тот швырнул в зевак горсть серебряных монет.