Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Как не знать Фаддея Сычёва, ваше сиятельство, — с горькой обстоятельностью произнёс он. — В губернском городе в скобяном ряду сидел ещё при покойном князе: возил нам гвоздь, подкову, петлю дверную. Только с каждой сотни гвоздей четырёх штук недовозил — на том и разошлись.
— Богато торгует нынче?
— Какое там богато: лавка его лет десять как закрылась.
— Чем же он тогда кормился?
— При чужих ходатаях по трактирам мелкие поручения справлял, ваше сиятельство.
— Постойте, а с грамотой у него как было? — насторожился я. — Уведомление писано столичным слогом, и росчерк внизу кудрявый.
— Медяки он считал цепко, а пером водил через силу, — вздохнул Аникей. — При мне за подводы расписывался крестом.
— Выходит, этот самый гвоздильщик теперь держит наши векселя?
— Мир перевернулся на старости лет, ваше сиятельство!
— Пока только накренился, как мой утренний хлеб, — успокоил я старика, разливая похлёбку для людской. — Сколько у нас серебряных ложек в футляре осталось, если перевести долг на твёрдую валюту дома? Мне бы тысяч пять сейчас в самый раз пришлись.
— Ровно сорок одна осталась, ваше сиятельство. При покойном князе девяносто шесть числилось без единого пустого гнезда, — бесстрастно доложил дворецкий и унёс чугун во двор.
Едва за ним затворилась дверь, с лестницы донёсся торопливый топоток башмаков — с привычным перескоком через скрипучую третью ступеньку, — и в кухню ворвалась Софья. Косичка съехала на ухо, щёки горели, а в кулачке она изо всех сил сжимала узелок из носового платка. Оглядевшись, нет ли матушки, сестра вскарабкалась на мучной ларь и зашептала во все глаза:
— Миша, скажи только прямо, не как маленькой! Я наверху за перилами шнурок завязывала, когда Саша с конюшни прибежал, и всё-всё слышала про одиннадцать тысяч и купца Сычёва! Мы что же, теперь этому купцу принадлежим вместе с домом? Это больше, чем все серебряные ложки у Аникея Прохоровича в буфете?
От этого отчаянного шёпота в груди снова дрогнуло чужое-своё тепло. Я присел на край табурета напротив ларя, чтобы глаза были вровень:
— Людей с домами не продают, птица, тем более таких строгих счетоводов, — мягко сказал я. — Мы просто должны по его бумагам порядочно денег, больше всех наших ложек.
— А деньги у нас разве есть?
— Пока нет, но до конца месяца время есть, разберёмся.
— Ты вчера про обед точно так же обещал!
— Ну и скажи на милость: обед вчера был?
— Обед-то был, — неохотно признала Софья и вдруг затараторила с горячей хозяйской готовностью: — Слушай, а у меня в комоде лежит зимняя муфта из беличьего меха, она мне всё равно в запястьях жмёт! Если её на ярмарке продать да мой серебряный напёрсток прибавить, сколько-нибудь выручим?
— Муфту оставь белкам на зависть, зима тут длинная, — остановил я её порыв.
— Тогда погоди, только чур не смеяться! — Она зубами и пальцами развязала тугой узелок и бережно выложила на раскрытую ладошку шесть серых камешков — тех самых, что мы выбрали из гречки в первый вечер. — Вот, все шесть целы! Я знаю, что камешки не деньги, просто чтобы у тебя в кармане лежало. Ты же сам говорил: сначала надо узнать всё, что в доме есть!
Горло у меня перехватило так некстати, что пришлось кашлянуть в кулак. В прежней жизни солидные партнёры при первой грозе прятали счета по чужим карманам, а здесь десятилетний человек нёс мне в кассу зимнюю муфту и шесть гречневых голышей. Я осторожно согнул её тонкие пальчики обратно вокруг платка:
— Богатство держи пока у себя, хранительница, у меня в фартуке карман худой. Но уговор твёрдый: дойдёт до камешков — приду к тебе первой, раньше всех кредиторов.
— Ладно, буду беречь! — важно спрятала она узелок в передник и тут же мотнула косичкой: — А кредиторы — это кто? Которые ждут и всё в книжку записывают, прямо как наша Вера Дмитриевна?
— В точку попала, птица, только у Веры папка казённая, а те ждут за свои рубли.
— А этот ваш Сычёв тоже ждать умеет? — Софья с недоумением поболтала пятками о стенку ларя. — Зачем городскому купцу вообще сдался наш старый дом да ещё Чёрный Брод рядом, там же к ночи собаки воют и из воды лезет всякое, кто там станет гвоздями торговать?
— Самому Сычёву наша земля с Бродом даром не сдалась, ему до неё и дела нет, — вполголоса заметил я, поправляя конфорку.
— Ну вот! — звонко резюмировала Софья, спрыгивая с ларя с видом человека, объяснившего взрослым таблицу умножения. — Раз самому Сычёву всё равно и земля наша ему ни к чему, значит, он чужую бумажку держит, а ждёт кто-то совсем другой! Пойду маме про муфту всё-таки скажу!
Она умчалась вверх по лестнице, перемахнув скрипучую ступеньку, а я так и замер у плиты с половником в руке.
Семьдесят лет, четыре компании, полжизни среди зубров слияний и поглощений — а всю схему нашего невидимого рейдера за полминуты вскрыла десятилетняя девочка. Купец второй гильдии по законам Империи вообще не вправе владеть родовой землёй с приписной службой у Разлома! Подставное имя нужно ровно до тридцатого числа, чтобы в деле не засветился сосед, чьи межевые столбы стоят в одиннадцати верстах от наших