Друид. Зимние травы - Виктор Молотов

Я вязал узел в чужой груди последними остатками того, что во мне было, и на последнем витке меня повело в сторону.

Лиза удержала меня за плечи обеими руками.

Вода в купели пошла широкими тяжёлыми кругами. Тело в ремнях выгнулось, ударилось затылком о настил и обмякло, а рыжий комок на полотенце в изголовье вытянулся и застыл.

— Пульс сто десять, — сказала Лиза сорванным голосом. — Сто. Девяносто четыре. Восемьдесят. Дыхание есть.

Ждали мы после этого, кажется, целую вечность.

Через две минуты веки у княжича дрогнули. Ещё через минуту он открыл глаза и уставился в потолок купальни, и глаза эти были серые, чужие, с расширенными зрачками.

Он моргнул, повернул голову и нашёл глазами меня.

— Пушок? — сказал я. — Ты?

Он попробовал ответить и не смог, потому что горло три года не произносило ни звука. Со второй попытки вышел хрип, а с третьей прорезался низкий мужской голос, которого я никогда в жизни не слышал.

— Я, — прохрипел он. — Всеволод… я!

Лиза за моей спиной села прямо на мокрый пол.

А княжич вдруг рванулся в ремнях, поймал меня за плечо и вцепился так, что затрещала рубаха. Глаза у него были совершенно живые и белые от ужаса.

— Всеволод, — прохрипел он. — Ты не представляешь, что я там видел…

Пальцы были сильные, хватка неожиданно взрослая, мужская.

— Тише, — сказал я. — Ремни сейчас снимем. Говори лёжа и не дёргайся, иначе порвёшь себе всё, что три года тут не работало.

— Ты не понимаешь, — прохрипел он. — Я… Всеволод, я должен сказать, пока помню. Я забуду. Чувствую, как оно уходит.

— Не забудешь. Лиза, сними ремни на груди и на ногах, руки пока оставь.

Целительница уже расстёгивала их один за другим. Пряжки шли туго, разбухшая кожа не слушалась, и Лиза дёргала их с той спокойной злостью, с какой всегда работала в трудные ночи.

— Пульс восемьдесят четыре, — доложила она. — Дыхание частое, поверхностное. Всеволод, у него по ногам судороги пошли.

— Вижу. Держи воду по грудь, я подогрею.

Тело в купели колотило крупной неровной дрожью. Три года эти мышцы двигались только чужой силой, а теперь хозяин влез в них и начал дёргать за всё сразу, ничего толком не умея. Я положил ладонь ему на грудину и повёл тепло вниз, к бёдрам и голеням, разгоняя судорогу.

— Говори, — разрешил я. — Только медленно. Голос у тебя новый, ты им ещё пользоваться не умеешь.

Он попробовал и закашлялся так, что вода в купели пошла волнами.

— Я был лесом, — сказал он наконец.

Лиза подняла на меня встревоженные глаза от своей тетради. Я качнул головой, показывая, что перебивать не надо.

— Ты сейчас решишь, что я тронулся умом, — он говорил медленно, выталкивая по два слова за раз. — Я сам так решил бы на твоём месте. Всеволод, я не лежал в этой… лежанке. То есть лежал, наверное, тело лежало. А я был снаружи.

— С какого времени?

— Не знаю. С той ночи, когда мне сделалось плохо. Я не мог ничего сделать. Не было ни рук, ни голоса, ни одной мысли. Я только видел и растекался дальше.

Валерьян проявился над водой, и мерцание его дрогнуло.

— Житень всемогущий, — проговорил дед. — Внучок, а ведь сходится. Ему источник русла в белке пробивал, а пробить не мог — тесно. Ну и вышел, куда смог, наружу. А хозяина за собой поволок: они же одно.

— Больше двух недель, — сказал я. — Ты был в этой сети всё это время.

— Именно, — Михаил повернул голову ко мне, и в чужих серых глазах стояло что-то, чего у Пушка никогда не водилось. — Всеволод, я твой лес видел изнутри. Не как ты его видишь ладонями через землю. А изнутри. Я был им.

Дальше он говорил целый час, и я не перебил его ни разу.

Про узлы он рассказал первым делом, потому что это тревожило его сильнее всего. Девять печатей, вплетённых в корни древнейших деревьев, лежали в его памяти не девятью отметками на карте, а девятью точками одного полотна, и состояние каждой он назвал сам, без подсказки.

Третья держится и после пожара только окрепла. Седьмая, та, что на бывших землях Шатунова, стоит и работает исправно. Четвёртая мертва, дуб её расколот изнутри, и через неё в землю тянет холодом. Юго-западная жива и странная, потому что кормится тем, что в неё вложено, а земли почти не берёт. Дальше он перечислил остальные, и по трём из них мои записи оказались ложны: в тетради у меня стояло «цела», а по его словам одна была цела наполовину, а две держались на одном упрямстве старых корней.

Я слушал и понимал, что впервые за всё это время получаю настоящую опись вместо собственных догадок.

— Дальше, — сказал я. — Что ещё видел?

— Свет, — он помолчал. — Всеволод, ты Исток вскрывал. Я это видел изнутри. Ты не представляешь, как оно выглядит оттуда.

— Как?

— Как костёр ночью в поле, — Михаил закрыл глаза. — Всё было ровное, тусклое, сонное. И вдруг посреди этого вспыхивает, да так, что видно за сто вёрст по всей сети. Земля пила и не могла остановиться. Ты помнишь, как тебя тогда чуть не выпило?

— Помню. Виктор оттащил.

— Вот. Я это чувствовал изнутри. И вот что тебе скажу. На этот свет обернулись.

Лиза за моим плечом перестала писать в тетради.

— Кто? — спросил я.

— Не разглядел. Далеко, и оно не в лесу, а по линиям. Я почувствовал только, что где-то возникло внимание. Как будто в тёмной комнате кто-то поднял голову. И держалось оно долго, Всеволод. Не одно мгновение.

Я сидел на мокром краю купели и размышлял.

В ноябре я вскрываю Исток собственной кровью, и вся сила земли начинает входить в одну точку на моих землях. В тот же месяц Астахов узнаёт, что Шатунова выпустили из лечебницы, а бумаги при этом чисты.

Совпадений было слишком много для случайности.

— И последнее, — сказал Михаил. — Про воду. Печати наши стоят на суше и глядят на запад, ты это знаешь.

— Знаю. Предок ставил их против аномалии.

— А по воде —