Адмирал Империи – 65 - Дмитрий Николаевич Коровников

За его спиной, в глубине чужого мостика, я заметил движение: двое офицеров, не сговариваясь, сделали по полшага в стороны — так отодвигаются от человека, в которого сейчас ударит молния. Отодвинуться от судьбы им было уже некуда, но инстинкт — вещь такая.

Эскадра пошла.

Иван ждал. Он ждал, пока колонна вытянется целиком, и в этом ожидании было больше холодного расчёта, чем во всех моих давешних доводах: девять кораблей, растянутые в линию на малом ходу, не могли ни маневрировать соединением, ни прикрывать друг друга. Когда замыкающий крейсер встал в кильватер, император произнёс — негромко, в сторону Жилы, но услышал весь мостик:

— Огонь.

Я успел подумать: вот и всё, сейчас будет на поражение — и это, положа руку на устав, было бы логично: мятеж, угрозы, оскорбление величества, отягчающие по всему списку. Судя по лицам вокруг, подумал так не я один. Артиллеристы уже выбрали точки прицеливания по боевой схеме — реакторные отсеки, погреба, мостики.

— По соплам маршевых двигателей, — закончил Иван тем же ровным голосом. — Только по соплам. Корпуса не трогать.

Кавторанг Жила уже транслировал приказ по остальным кораблям.

Стрельба по дюзам с дистанции считается работой ювелирной, но здесь сошлись три обстоятельства. Дистанция, с которой попадают в створ. Цели, ползущие по прямой на минимальной тяге. И главное — голые корпуса: силовые поля у девяти вымпелов противника отсутствовали как класс, генераторы щитов числились в ремонтных ведомостях той самой верфи, от которой они так торопились уйти. Мы, по существу, стреляли по мишеням на полигоне — с той разницей, что мишеням на полигоне не бывает так обидно.

Первый залп снёс дюзы замыкающему крейсеру — аккуратно, как снимают нагар со свечи. Второй и третий корабли колонны лишились хода следующим накрытием. Кто-то в середине строя сообразил, что происходит, и попытался отвернуть, дав полную тягу; манёвр уклонения на крейсере без щитов против шести наведённых калибров дал тот результат, который даёт всегда: его сопла накрыли на развороте, и корабль закрутило вокруг продольной оси — медленно и беспомощно, как жука на булавке. Остальные даже не успели решить, храбрые они или умные. Через несколько минут после первого залпа вся девятка, включая флагманский двести сорок второй, дрейфовала без хода.

Ни одной пробоины жилых отсеков. Ни одного погибшего. Девять кораблей, гружённых чужим добром, превратились в баржи, ожидающие буксира. Буксиры, что характерно, были наши. По внутренней связи с батарейных палуб «Афины» долетело сдержанное «сработали чисто» — канониры оценивают такую работу без эмоций, по сетке нормативов, и именно поэтому их похвала стоит дорого.

Эфир при этом жил своей жизнью. Длинный орал. Связь его флагман, в отличие от двигателей, сохранил в полной исправности, о чём я успел пожалеть.

— … до первого министра дойдёт! Слышишь, ты⁈ Это нарушение договора, вооружённое нападение! Граус узнает — и ты заплатишь за это головой, щенок, вместе со своим адмиралом и своей…

— Аристарх Петрович, — сказал я, — выключите эфир.

Жила выключил — с проворством человека, который ждал этой команды давно и с нетерпением.

— Эфир закрыт, — доложил он и, помедлив, добавил, ни к кому в отдельности не обращаясь: — Записи сохранены.

Сделал я это не из милосердия, точнее — не только из него. Каждое слово, которое каперанг выкрикивал сейчас в открытый канал, писалось в вахтенные журналы и добавляло ему по статье; бедолага тонул и, вместо того чтобы хвататься за спасательный круг, старательно привязывал к ногам якоря. А я всё ещё надеялся сдать его правосудию в том виде, в котором человека можно судить, а не только хоронить, и надеялся, что холодный расчёт в императоре возобладает над вполне заслуженной яростью.

Иван Константинович стоял у тактической карты и смотрел на девять вращающихся отметок. Лицо его не выражало ни торжества, ни гнева — только сосредоточенность человека, доделывающего работу. Тася за его плечом больше не улыбалась; она глядела на брата, и в этом взгляде я, к некоторому своему замешательству, прочёл не расчёт, а что-то похожее на тревогу. Дожать императора оказалось проще, чем предугадать, что именно она дожала.

Скажу честно, как на дознании: во мне самом сидел в эту минуту человек, предлагавший решение простое и короткое. Перед нами болтался без хода сброд, ограбивший планету, оскорбивший государя а шесть главных калибров ещё не остыли. Голос у этого человека был убедительный, почти уставной. Я выслушал его внимательно — и отказал. Расстрелять их было можно; не иметь потом дела с последствиями — нельзя. Девять сожжённых экипажей сделали бы Грауса невинной жертвой в глазах половины Империи и подарили бы ему такой повод к войне, какого он не купил бы ни за какие деньги.

Поэтому я вышел к столу и сказал то, что думал, — вслух, при Тасе, при Жиле, при всей вахте. Государям полезно слышать некоторые вещи при свидетелях.

— Ваше величество. Моё мнение: награбленное — изъять до последнего ящика, под опись дознания. Зачинщиков, начиная с капитана первого ранга, — арестовать и предать суду. А корабли и экипажи — разумнее всего отправить в «Новую Москву».