Адмирал Империи – 68 - Дмитрий Николаевич Коровников

Она так и не решила, как правильно. Этикет императорского двора, предусматривавший форму обращения к государю на все случаи жизни, о копиях государя молчал. Впрочем, подумала Настасья Николаевна, этикет много о чём молчал — например, о том, как благодарить восьмилетнего ребёнка за две пробитые грудные клетки.

— У меня осталась ещё одна незавершённая миссия, — сказал мальчик и улыбнулся. Улыбка была прежней — той самой, с которой он сообщал, что почти не устал. Зимина впервые увидела, где именно в этой улыбке кончается ребёнок и начинается робот.

— Я полагала, эта миссия — моя эвакуация с корабля.

Он покачал головой — медленно и почти мягко.

— Нет. Ваше спасение — отдельный параграф протокола. Его попросил внести в список моих заданий император Иван Константинович. Настоящий, — уточнил он без всякой обиды, как уточняют номер каюты. — Финальная же моя миссия совершенно другая. Прощайте, Настасья Николаевна.

Она открыла рот — и не успела. Мальчик вышел из кабины лёгким, почти прогулочным шагом; мгновением позже сомкнулись двери шаттла — с мягким пневматическим выдохом, звуком, которым не заканчивают разговоры с императорами. Даже с запасными.

Несколько секунд Настасья Николаевна смотрела на сомкнувшиеся двери и думала о том, что так и не сказала ему ни «спасибо», ни чего-либо ещё, что говорят тому, кто дважды вытащил тебя с того света. Список тех, кому она была обязана жизнью и не успела об этом сказать, сегодня пополнялся с удручающей регулярностью — но впервые в него попал тот, кто, по официальной терминологии, жизни не имел.

Щёлкнули замки, отошёл стыковочный рукав, разжались посадочные захваты; корпус шаттла вздрогнул, отделяясь от линкора. Чужая автоматика вежливо доложила чужим шрифтом о готовности к манёвру и замерла в ожидании команды пилота. Пилот команды не давал. Пилот сидел и смотрел туда, где только что стоял он…

Шаттл ждал. Код на экране ждал. Зенитные расчёты противника, видевшие в прицелах союзный борт, тоже пока ждали.

Где-то за кормой продолжалось сражение. Где-то внизу, на Сураже, настоящий император, возможно, спрашивал у Алексов первых номеров, нет ли новостей с орбиты. А в недрах гибнущего линкора маленькая фигурка в одиночестве шла по тёмным коридорам выполнять последний параграф своего протокола.

Настасья Николаевна сидела в кресле пилота и смотрела в пустоту…

До шаттла оставалось две палубы, и Валериан Николаевич Суровцев преодолевал их быстрым шагом человека, которому очень хочется бежать, но нельзя: бегущий командующий деморализует войска надёжнее проигранного сражения. Бойцы охраны держали строй — двое впереди, остальные по бокам и позади, — и со стороны процессия наверняка выглядела образцом воинского порядка. Внутри образца царил разброд.

Коридор внешних отсеков тянулся вдоль борта плавной дугой, повторяя обвод корпуса. Дежурные плафоны светили вполсилы, и в их скупом свете идущий взвод отбрасывал на переборки длинные ломаные тени. Под подошвами то и дело хрустело: стеклопластик, гильзы, мелкие обломки — обычный мусор больших побед, который перестаёшь замечать, пока победа большая, и который так громко напоминает о себе, когда она съёживается. Линкор гудел — низко, утробно, всем корпусом сразу: снаружи, за слоями брони и изоляции, продолжалось сражение, которое Валериан Николаевич ещё несколько минут назад уверенно считал своим.

О нём и полагалось думать. Четыре сотни крепостей первой «линии» неспешно затягивали горловину мешка, внутри которого остался его космофлот, и каждая минута, проведённая вице-адмиралом на чужом корабле, поднимала цену выхода из ловушки. Злость на Василькова — большую, законную, совсем свежую злость — он усилием воли свернул и убрал подальше: злость хороша как топливо и никуда не годится как двигатель. Вице-адмирал честно приказывал себе считать: скорости сближения, дистанции до ближайшей прорехи, порядок прорыва, кого ставить в остриё.

Но вот думалось сейчас вице-адмиралу Суровцеву совершенно о другом.

Картинка первая. Светловолосый мальчик стоит, чуть склонив голову набок, и на лице его — ни царапины. После выстрела в голову. Валериан Николаевич видел это собственными глазами и до сих пор запрещал себе понимать увиденное: на войне чудеса положено осмысливать после победы. Запрет держался скверно. Картинка в память возвращалась с упорством несмазанной двери.

Картинка вторая. Доклад от капитана, поступивший из ангара: объекты уничтожены. И следом уточнение, прозвучавшее тогда как премия к победе: потерь нет. Совсем. Это Алексы — настоящие машины смерти, которые у мостика уничтожили больше взвода, а по дороге к корме разобрали два заслона, не сбавляя хода, в самом ангаре не тронули никого. Встали посреди пирса и позволили себя расстрелять. Тогда удивиться Суровцев не успел — слишком быстро пришло следующее донесение, про отсутствие там императора и Зиминой. Удивление догнало его позже, на выходе с командного отсека, и с тех пор шло рядом, нога в ногу, как незваный попутчик.

Нестыковок выходило две, и они цеплялись одна за другую, как шестерёнки. Первая: он знал, каковы Алексы в бою. Машины, проходящие сквозь перекрёстный огонь, не теряя темпа, не умирают на открытом пирсе по недосмотру. Недосмотр исключался. Оставался умысел: смерть в ангаре изначально входила в их задачу — исполненным пунктом и, судя по всему, последним. Вторая нестыковка была хуже первой: императора и Зиминой в ангаре не оказалось. Хотя всё указывало на ангар твёрдо, как стрелка компаса.

Слишком твёрдо. Роботы уходили к корме шумно, с фейерверком, оставляя за собой покойников — и, кстати, одного живого. Единственного, аккуратно недобитого штурмовика: должен же кто-то подтвердить погоне направление. Хлебные крошки для загонщиков. Загонщики крошки склевали, прибежали куда велено, получили свой триумф — а тем временем в другом конце линкора двое, ради которых всё затевалось, спокойно шли собственной дорогой. Красивая работа. Валериан Николаевич оценил бы её вслух и с удовольствием — если бы проделана она была не против него.

Догадка сложилась и не понравилась ему сразу, целиком и бесповоротно. Не ошибочностью — верностью: подвох в слишком гладком рапорте старый служака чувствует раньше, чем успевает сформулировать.

Следуем дальше, приказал он себе, как на разборе. А дальше выходило вот что: погибнув, роботы оставили восьмилетнего мальчика и раненую контр-адмирала Зимину одних — на корабле, набитом его, Суровцева, солдатами, как патронташ. Без охраны. Без оружия, которое стоило бы принимать в расчёт. Без шансов выбраться. Смысла в этом не было никакого — а этот противник за весь сегодняшний день не сделал ни одного бессмысленного хода. Ни одна машина, помнившая каждую мину линкора по месту и типу, не стала бы завершать свою работу таким бессмысленным финалом. Эти двое беглецов обречены —