Страж Луны - Руслан Иванцов

Но как бы нелепо они не выглядели, это все же были разбойники. Половина из них тут же взобралась в вагон, с криками угрожая гвардейцам своим оружием. Впрочем, те не шелохнулись.

К вагону подъехала огромная телега, запряженная парой выносливых тяжеловозных жеребцов меркинской пароды. На козлах сидели трое: возница, одноглазы бородач, державший в руках аркебузу ‒ видимо, это ее выстрел все и слышали ‒ и, наконец, ухоженного вида мужчина. Именно последний и взобрался в вагон.

Это был мужчина средних лет с аристократической бородкой, подстриженной по последней моде жителей Альгабара. Только одет он был не в строгий черный камзол с белым стоячим воротником, как было принято у тех же жителей Альгабара, а в пеструю рубаху и штаны. Причем одежда было таких ярко-кричащих цветов, что это напомнило самца веерхвоста ‒ птицы северных лесов, которую ныне принято держать в садах столичных вельмож из-за красивых ярких перев хвоста

‒ Уважаемые гвардейцы, ‒ заговорил он, будто выступая на сцене. ‒ Вам выпала честь быть ограбленными Гауфом и его сорока друзьями.

Гвардейцы переглянулись, будто спрашивая, что за ерунда? Какой еще Гауф?

Но главаря разбойников, похоже, ничего не смущало. Он подошел к огромному ящику в центре вагона.

‒ Так это и есть то самое сокровище, ‒ он приложил ладонь к ящику, завороженно глядя на него. ‒ Восхитительно!

‒ Не думал, что дела в здешних землях настолько плохи, что скоморохам приходиться разбойничать, ‒ внезапно раздался голос из тамбура.

Все оглянулись. Там стоял старик с свисавшими вниз пышными усами, опираясь на посох. Это был тот самый старик, что предупредил его накануне ночью про отравление, отметил Кройцвальд.

‒ А ты кто такой? ‒ удивленно спросил Гауф.

Старик закатил глаза.

Однако сирдх, державший декуриона, не дав ответить, оттолкнул его и бросился на старика с криком:

‒ Хадит’Атай!

Второй сирдх, недолго думая, прошипел, глядя на примериона:

‒ Предатель!

И всадив тому нож в грудь, побежал на выручку соратнику.

Шетенхенд медленно осел вниз, зажимая рану в груди.

Гвардейцы достали мечи и началась самая настоящая неразбериха.

Первый сирдх, оттолкнувший Кройцвальда, бросился на Деда. В узком пространстве тамбура он двигался с поразительной скоростью, его кинжал мелькал, нацеленный в горло старика. Дед не отступил. Он резко крутанул посох, выставляя его как щит. Лезвие со скрежетом скользнуло по темному дереву. Сирдх, не ожидавший такого сопротивления, на мгновение потерял равновесие. Этого мгновения Деду хватило. Он с силой ударил набалдашником посоха в солнечное сплетение нападавшего. Тот согнулся пополам, выронив кинжал. Дед не дал ему опомниться. Короткое, почти невидимое движение руки, и из рукояти посоха выскользнул кинжал. Один точный удар под ребра – и сирдх беззвучно осел на пол.

Но тут же на него налетел второй. Этот был опытнее и злее. Он не стал бросаться в лобовую атаку. Вместо этого он кружил вокруг Деда, как волк вокруг добычи, его кинжал, обагренный кровью примериона, описывал в воздухе смертоносные дуги. Дед отбивался посохом, используя его то как копье, то как дубину. Лязг стали о дерево эхом отдавался в тесном пространстве. Сирдх был быстр. Он сделал ложный выпад, заставив Деда отбить удар, и тут же полоснул его по левому плечу.

Острая боль пронзила руку, но Дед лишь поморщился. Он ждал этого. Воспользовавшись тем, что сирдх подошел слишком близко, нанося удар, старик резко шагнул вперед, сокращая дистанцию, и ударил его в лицо рукоятью кинжала. Сирдх отшатнулся, и в этот самый миг Дед, перехватив посох другой рукой, нанес сокрушительный удар по ногам противника. С хрустом ломающихся костей сирдх рухнул на пол, и прежде чем он успел закричать, кинжал Деда нашел его сердце.

Отвернув запястье убитого сирдха Дед увидел то, что ожидал ‒ татуировку в виде языков пламени.

Подвигав левой рукой и убедившись, что рана на левом плече несерьезная, он вошел в вагон.

Пока в тамбуре разворачивалась своя смертельная драма, в самом вагоне царил хаос. Освободившись от сирдха, Кройцвальд увидел, как Шетенхенд, зажимая рану в груди, оседает на пол. Ярость, холодная и острая, как лезвие меча, захлестнула декуриона. Он выхватил свой меч и, не обращая внимания на мечущихся разбойников, бросился прямо на их предводителя.

– Ты! – прорычал он.

Гауф, до этого с восхищением наблюдавший за ящиком, обернулся. В его глазах не было страха, лишь театральное удивление.

– О, дуэль? Как это благородно! – он с изящным поклоном выхватил из-за пояса длинный, тонкий клинок с разукрашенным эфесом. – Я принимаю ваш вызов, доблестный гвардеец!

Их клинки сошлись с мелодичным звоном. Бой начался. Кройцвальд дрался с прямолинейной яростью гвардейской школы – мощные, рубящие удары, рассчитанные на то, чтобы пробить доспех и сломать кости. Гауф же, напротив, порхал вокруг него, как бабочка. Его клинок описывала в воздухе сложные пируэты, он уклонялся, парировал, делал выпады с грацией танцора.

– Вы неплохо держитесь, друг мой! – со смехом кричал он, отбивая очередной удар. – Но вам не хватает изящества!

Кройцвальд не отвечал. Он стиснул зубы и продолжал наступать, тесня противника к стене вагона. Он видел только лицо этого скомороха и умирающего командира. Лязг стали заполнил вагон, заглушая крики и шум драки.

Гауф был слишком увлечен своим представлением. Он сделал особенно красивый выпад, целясь в плечо Кройцвальда, но декурион был готов. Он резко шагнул в сторону, пропуская лезвие мимо, и, развернувшись, нанес короткий, режущий удар по левому боку главаря.

Театральная улыбка сползла с лица Гауфа. Он с удивлением посмотрел на свой бок, где сквозь яркую рубаху проступало багровое пятно, а затем на Кройцвальда.

– Кажется… я ранен, – растерянно произнес Гауф.

Он рухнул на колени, а затем завалился на правый бок. Кройцвальд приставил острие меча к горлу разбойника.

– Я сдаюсь, ‒ отбросил он клинок и простонал: ‒ Позовите лекаря! Я умираю!

Кройцвальд