Пустой II. Книга 7 - Артемий Скабер

Дарг остановился у изножья, скрестив руки.

— Всё-таки завтра оружие раздают, — сказал он. — Ниса уже согласовала список. Тебя туда первым поставить или ты теперь не с нами?

— С вами, — ответил я. — Почему не с вами?

Дарг пожал плечами.

— Говорят, в коридоре расступаются, когда ты идёшь… — Он помолчал. — Обычно расступаются перед наставниками.

— Расскажешь, что дали? — Кайд подался вперёд. — Говорят, Севра тебе сразу четыре Гнезда открыла и мощные техники.

— Покажешь? — подхватил кто-то из Стеблей.

Они смотрели на меня все сразу, жадно, с той надеждой, с какой смотрят на человека, который вернулся с рынка с полным мешком.

Школа показала мне четыре дороги, и ни на одну я не сумел ступить. А они смотрели так, будто за один день меня сделали вдвое сильнее.

— Нечего показывать, — ответил я. — Устал.

— Да ладно тебе!

— Тавр, — бросил Варис, не оборачиваясь. — Отстань.

Сын дружины открыл рот, но махнул рукой и откинулся на лежанку.

— Ладно. Зато я кое-что знаю.

Дверь в соседнюю комнату, где девушкам выделили место, стояла приоткрытой. Там тоже говорили, смеялись, кто-то из девчонок жаловался на воду. Через щель я видел край лежанки и белую накидку, сложенную аккуратным квадратом.

— Что знаешь? — спросил Сарн.

— Я сегодня к воротам бегал. Карн послал, отнести что-то дружинникам. — Тавр приподнялся на локте и понизил голос, хотя понижать его он никогда толком не умел. — Там тот, с перевязанной рукой, который на воротах меня узнал. Говорит, вчера к ночи до Вельтов дошло, что дочь их жива. Весь квартал гудит. Пустой гроб, пышные похороны, а она тут, в белой накидке ходит.

В соседней комнате разом стало тихо.

— И? — спросил Сарн.

— И ничего, — Тавр развёл руками. — Ни человека к нам, ни письма, ни слова. Глава Вельт молчит.

Дверь в девичью комнату открылась шире, на пороге стояла Синара. Тугая чёрная коса лежала через плечо, а она смотрела на Тавра.

— Повтори, — попросила она.

Тавр замялся.

— Ну… отец твой знает, что ты жива, и не пришёл… никого не послал.

Синара стояла неподвижно. Пальцы, сжимавшие край накидки на груди, побелели. Ни слезинки, ни дрожи, только скулы проступили резче, будто кожу на лице натянули. Потом она развернулась и ушла обратно. Дверь за ней закрылась.

Меня это устраивало целиком.

— Думает Отто, считает… — произнёс Одр.

Я не заметил, когда он пришёл. Он сидел на полу у стены, поджав ноги.

— Что считает? — не понял Тавр.

— Выгоду, — Одр не поднял головы. — Отто всегда сначала считает. Сколько стоит живая дочь, которую уже похоронили. Сколько стоит мёртвая, которая вдруг вернулась. Кому её можно отдать, чтобы вышло дороже. Когда досчитает, пришлёт кого-нибудь.

Тавр поёжился.

Сарн сидел у стойки и смотрел в пол, желваки у него ходили.

— Если Отто про собственную дочь молчит, — произнёс он глухо, — про моего отца он тем более не вспомнит. Это хорошо или плохо?

— Пока молчит, хорошо, — тихо отозвался Варис.

— А потом?

Никто ничего не ответил.

Постепенно разговор ушёл к еде, к оружию, к тому, что Дарговы весь день таскали в оружейной ящики, а Кайду на ногу уронили связку копий. Тавр очень подробно показывал, как Карн гонял их по полю, и Брам хохотал так, что у него потекло из носа. Кто-то из Стеблей принёс из столовой хлеб и раздал по кругу. Мне досталась ещё тёплая горбушка.

Варис остался сидеть на краю моей лежанки и когда остальные отвлеклись, он наклонился ко мне.

— Сколько? — спросил он, едва шевеля губами.

Притворяться не стал.

— Пока ни одного.

Варис кивнул, будто так и думал.

— Вся школа считает, что четыре.

— Пусть считает.

— Это опасно, — Варис помолчал, глядя на Тавра, который изображал хромого Карна. — Когда все думают, что у тебя есть то, чего у тебя нет… рано или поздно кто-нибудь захочет проверить.

Он встал, похлопал меня по колену и ушёл к своей лежанке.

Ночь пришла медленно. Девушки разошлись к себе, свечу на подоконнике кто-то задул, и комната постепенно затихла: шорохи, вздохи, скрип лежанок, потом храп Тавра, который он завтра снова будет сваливать на Кайда.

Я не спал. Лежал на спине и перебирал день. Севра прижимает пластину. Знак входит, доходит до холодной точки и рассыпается. Дуга, которая тянется к трём старым Гнёздам и ни одной нитью не смотрит вниз. Отросток, который я тянул от стопы и который лопнул, как перетянутая тетива.

Тот путь, которым я когда-то втащил глифы в Стеблях, больше не работал. И теперь мне нечем было тащить и нечего было тянуть. Завтра Севра попробует снова.

Внутри стало тесно и холодно. На мгновение почувствовал себя тем самым Рейландом из деревни, который ждал ответа от проверяющего из города, что он больше не Пустой, но чуда не случилось…

Пальцы сами сжались на краю лежанки. Холодная точка под пупком дёрнулась сегодня трижды. Знак Подхвата стоял у меня перед глазами: круг, крест, концы за краем.

Сел на лежанке так тихо, чтобы доски не скрипнули. Положил ладони на колени. Вдох. Небо в кожу, медленно, как учил Эстер. Шагов не было, и я считал их в уме. Первый, второй, вниз, в Источник. Выдох. Толчок пошёл по Дуге, и три старых Гнезда ответили разом, глухим ударом, как днём на третьем круге.

Точка под пупком дёрнулась и тут же снизу, из-под самого дна Источника, шевельнулась воронка.

Весь день она молчала, что я почти забыл о ней. Вот только сейчас она не тянула, а что-то выплеснула из себя. Белёсая муть рванулась из воронки вверх и в стороны. Из неё вниз, к животу, хлестнули тонкие и белые нити. Много… я пытался считать и сбился где-то на двадцати. Они упали на холодную точку все разом, обвили её и потянули к себе.

Боли не было, лишь тепло, будто к животу приложили ладонь. Потом гуще, плотнее, тепло растекалось от точки во все стороны, по каналам и мышцам. Холодная пустота под пупком, которая целый день ускользала от меня, вдруг перестала это делать. Теперь она стояла на месте и была…