Адмирал Империи – 68 - Дмитрий Николаевич Коровников

За каждым таким позывным стояла команда, которая с утра видела в крепостях своё спасение. Спасение стреляло в обе стороны, и отвечать за это предстояло мне — если доживу до ответа.

Я сам требовал бить прицельно и выверенно. Они и били — прицельно в кашу, в которой выверять было уже нечего.

— Орудия прекращают огонь по секторам плотной сцепки, — доложила лейтенант Завадовская. — Стреляют по готовности. Всё реже.

— Добро. Реже — это сейчас лучшее, что мы можем сделать для своих.

Легче от этого приказа не становилось никому. Канониры, дождавшиеся наконец своего сражения, снова превращались в зрителей — теперь уже с заряженными орудиями и очередью целей, к которым нельзя прикоснуться. Я слышал по общему каналу, как коменданты глушат ругань собственных расчётов, и не завидовал ни тем, ни другим.

А потом противник вспомнил, что у развернувшейся крепости тыл теперь там, где недавно был фронт.

Несколько чужих вымпелов выскользнули из свалки и пошли в обход второй «линии» — в кормовые сектора, которые после разворота снова никто не прикрывал. Они заходили сзади, размеренно и деловито, как рабочие на смену, и с коротких дистанций выжигали в крепостях то, что делает крепость крепостью: силовые установки, орудийные палубы, узлы наведения. Форты пытались доворачивать вслед — с их приводами это было всё равно что отмахиваться от осы шкафом.

— Доклады с крепостей, — Завадовская перестала выбирать формулировки. — Потеряны силовые установки, орудийные палубы горят. Коменданты просят разрешения на эвакуацию расчётов.

— Всем, кто лишился и силовой, и орудий, — экипажи в капсулы, курс на соседние крепости. Остальным — драться. Помощь будет.

Последние два слова я произнёс раньше, чем понял, что они означают приказ, которого никто мне не отдавал.

— … кормовые сектора не простреливаются, доворот не успеваем, — комендантский голос в эфире держали ровным, и давалось это заметным трудом. — Силовая повреждена, ведём огонь из орудия. Прошу поддержки кораблями.

Поддержки. Кораблями. На всю вторую «линию» у меня был один корабль, и стоял он там, где уже ничего не могло произойти.

— Господин контр-адмирал… — начала Завадовская.

— Знаю, лейтенант.

Я в последний раз пробежал глазами по карте — по привычке, от которой пора было отвыкать: ничего нового она сообщить не могла. Тоннели пусты, и это подтверждено дважды. Заслон при своих двух одиночках обойдётся без меня. Полномочия, приказы, доверие двора — обо всём этом можно будет поспорить после боя, с теми, кто останется спорить.

Меня здесь больше ничего не держало. Впервые за всё сражение.

Я повернулся к Пападакису. Он стоял уже вполоборота ко мне — так стоит человек, который всё посчитал двадцать минут назад и с тех пор ждал.

— Айк…

Он кивнул.

— Заводи мотор!

Стыковка отдалась двойным толчком: магнитные захваты чмокнули о броню, и десантный шаттл замер, приклеившись к обшивке «Елизаветы Первой». Пилот доложил о сцеплении тоном, каким объявляют остановку трамвая. Суровцев мысленно этот тон одобрил: людей, не делающих из войны оперу, он ценил дороже храбрецов.

В десантном отсеке никто не разговаривал. Взвод сидел вдоль бортов двумя шеренгами глухого тёмного металла, и только пальцы на цевьях жили отдельной жизнью. Суровцев знал эту тишину и потому не мешал ей ни напутствиями, ни казённой бодростью.

В коротком стыковочном рукаве уже работал лазерный резак. Огненная строчка ползла по нимидийской плите с аптечной аккуратностью, из-под неё срывались тяжёлые медленные капли, и тесный рукав наполнялся запахом окалины — тем самым запахом, который Валериан Николаевич ещё лейтенантом занёс в свой короткий список приятных. Так пахнет чужое имущество, когда его наконец вскрывают.

— Десять секунд, — сказал старший у резака, не оборачиваясь.

Строчка сомкнулась в кольцо. Вырезанный круг мгновение держался на последней перемычке, затем она лопнула, и многотонный блин обшивки завалился назад, в темноту чужого коридора. Удар пришёл не в уши, а в кости — через металл, глухой и основательный, как всё, что делается по его приказам. Дверь в линкор контр-адмирала Зиминой была открыта. Звонить в неё никто не собирался.

Первыми в пролом шагнули щитоносцы: четверо штурмовиков с переносными щитами из нимидийской стали, сомкнутыми в низкую подвижную стену. За ними потекли стрелки. Суровцев переступил рваный, ещё тёплый край сразу за первой шеренгой — для командующего космофлотом непозволительно рано, по его собственному счёту непозволительно поздно. «Ратник» мягко принял вес на серво-мышцы, и чужая палуба легла под ноги как своя.

Коридор встретил их аварийным полусветом, тонкой струйкой пара из перебитой магистрали и совершенным отсутствием хозяев. Суровцев повёл стволом винтовки по дуге — привычка, пережившая три его звания, — и не нашёл, на чём остановиться. Аккуратная, вылизанная корабельная пустота. По всем законам жанра здесь полагалось кипеть противоабордажному бою, а кипел только конденсат на горячем срезе пролома.

Под подошвами хрустела осевшая окалина. Где-то в глубине корпуса мерно, с интервалами в несколько секунд, вздыхала пневматика: линкор дышал, как большое спящее животное, которому вскрыли бок и которое ещё не решило, стоит ли по этому поводу просыпаться.

Взводы разошлись. Штурмовики из остальных шаттлов, проникнув внутрь, растекались по коридорам и трапам, как вода по знакомым желобам: расчётливо, парами, прикрывая друг друга на перекрёстках и держа на прицеле каждую нишу. Эфир наполнился короткой рабочей скороговоркой, и в ней, если уметь слушать, уюта было больше, чем в ином камине.

— Первый взвод: техническая палуба, направление на корму. Чисто.

— Второй: жилые отсеки левого борта. Каюты пусты, переборки задраены изнутри. Чисто.

— Третий: арсенальный коридор. Замки штатные, следов боя нет. Чисто.

— Четвёртый: машинное направление. Сопротивления нет. Идём дальше.

Суровцев слушал вполуха и не пропускал ни слова — навык, нарабатываемый годами командования и не отключаемый уже ничем. Доклады ложились один к одному, как патроны в магазин. Даже слишком ровно. На линкоре, который рвался из тросов, должно было остаться хоть что-то живое и злое, а ему пока предъявляли одни задраенные двери.

Следом, с небольшим запозданием, повели доклады старшие абордажных отрядов с трёх кораблей, державших «Елизавету Первую» на тросах. Их группы также вошли через собственные проломы, с обоих бортов и с кормы, и говорили разными голосами одно и то же. Чисто. Пусто. Противника нет.

Карта линкора на проекции забрала расцвечивалась зелёным по мере продвижения групп — палуба за палубой, отсек за отсеком, аккуратными пятнами