Адмирал Империи – 70 - Дмитрий Николаевич Коровников

Спасибо я не произнёс. Мы оба понимали, что одним словом сегодняшний счёт между нами не закрывается, а других слов у меня при себе не было.

Гинце вернулся к окну — с достоинством человека, выигравшего спор, не открыв рта. Пожалуй, впервые за пять лет мы с ним сделали общее дело, и обоим хватило ума не отметить это вслух.

Император поднял глаза от очередной сводки, проводил серую спину робота коротким взглядом — секунда, не больше — и вернулся к докладам. Телохранителей у него сегодня убыло на единицу, забот прибыло целый ворох; в таком балансе малые величины не читаются.

Она мне этого не простит, подумал я. Разжалует из всех званий, которые успела мне присвоить, включая невоинские. Пусть. Прощение — вопрос будущего, а будущее — ровно тот товар, который я ей сейчас покупал.

Доклады тем временем слились в сплошной поток. Сводные батальоны — формируются, первые уже выдвигаются к периметру столицы. Арсеналы — вскрыты, раздача идёт с опережением всякой формы. Расчёты — по местам. В потоке снова мелькнул давешний охрипший бас: теперь он именовался «комбат-один» и требовал уже не носилки, а сектор обороны пошире. Я слушал, отвечал, двигал по карте силы, которых было мало, и краем сознания ждал одного-единственного доклада с посадочной площадки, который всё не приходил.

Вместо него пришёл наш грузный генерал-губернатор.

Дверь распахнулась без стука и без церемоний, и в зал вбежал Борисевич — вбежал, всем своим весом, всеми своими семьюдесятью годами. Я впервые видел Генриха Христофоровича без улыбки и понял, что буду помнить это лицо дольше, чем хотелось бы. Анекдотов при нём не было ни одного.

— Государь! — выдохнул он от дверей. — Доклад с постов наблюдения. Османы и крейсера Грауса встали над колоннами прикрытием… БДК пошли вниз. Входят в атмосферу!

Вторжение началось.

Примерно шестьсот шагов отделяли двери резиденции от посадочной площадки, и Настасья Николаевна собиралась покрыть их за две минуты. У ноги имелись собственные соображения. На пятидесятом шаге она напомнила о себе коротким уколом, на сотом перешла к ультиматумам, и бег превратился в то, что уставы деликатно называют «ускоренным передвижением», а очевидцы — хромотой.

С хромотой Настасья Николаевна поступила так же, как со всеми, кто мешал ей по службе: перестала слушать.

— Борт три, — бросила она в идентификационный браслет, не сбавляя шага. — Прогрев. Стартуем, как только я на буду борту.

— Прогрев идёт, — отозвался пилот после паузы, которая ей не понравилась. — Контр-адмирал, диспетчерская даёт нашему коридору «жёлтый». Верхние эшелоны под чужим контролем.

— Красного же не дала.

— Никак нет. Пока думает.

— Пусть думает после нашего старта, — сказала Зимина. — Работайте.

«Жёлтый» в переводе с диспетчерского языка означал: лететь можно, долететь — как получится. Её устраивал и такой перевод. Арифметика была на её стороне ровно до начала высадки: пока чужие экипажи заняты колоннами, одиночный челнок на форсаже имеет шансы проскочить — незамеченным или хотя бы недостаточно интересным. Скоро эта арифметика умрёт вместе с окном старта, и лететь станет не к чему.

Дальше считалось другое, и это другое было приятнее. Вымпелы, разбросанные по дальнему сектору, предстояло стянуть в единый ордер; доки — вытрясти до последнего исправного корпуса; экипажи — доукомплектовать теми, кто потерял корабль. «Елизавета Первая» стояла без верхней палубы, зато с живой ходовой, а флагману в предстоящем деле положено не блистать, а быть. Старик Юзефович повторял: эскадра собирается дважды — сначала в голове командующего, потом в пространстве. В голове у Настасьи Николаевны эскадра была собрана ещё в кабинете. Оставалось пространство.

Парк резиденции по сторонам дорожки стоял парадный и бесполезный, как караул на похоронах. Небо над ним ещё держало имперский порядок: огни, ни следа суеты. Лишь высоко на западе, где кончалась ответственность садовников, атмосферу начали расчерчивать белые росчерки — тонкие, аккуратные, почти красивые. Так выглядит из партера начало чужого спектакля: сначала похоже на салют, потом — на то, чем является.

Впереди, за контрольным постом, находилась площадка. Борт три грел двигатели, над бетоном плыла знакомая дрожь горячего воздуха. Настасья Николаевна прибавила. Нога взвыла. Она пообещала ноге госпиталь после сражения; обе стороны знали цену этому обещанию.

До трапа оставалось шагов тридцать, когда на её плечо легла рука.

Шагов за спиной она не слышала. Ни дыхания, ни движения — а по настилу нельзя пройти беззвучно и быстро, это знает каждый, кто хоть раз пробовал. Настасья Николаевна вздрогнула всем телом, по-настоящему, до холода между лопаток, и обернулась раньше, чем успела себе это запретить. Страх редко приходит от опасности; чаще он приходит от внезапности. Опасность она приняла бы спокойнее.

Перед ней стоял Алекс-2 — ростом с дверь и примерно такой же выразительный.

— Контр-адмирал Зимина, — произнёс он. — Мне приказано сопроводить вас в безопасное укрытие. Прошу следовать за мной.

— Приказано, — повторила она, стряхивая его ладонь; ладонь позволила себя стряхнуть. — Кем?

— Советником Гинце.

Из всех фамилий, какие он мог назвать, эта подействовала быстрее прочих — как нашатырь: резко, неприятно и отрезвляюще. Настасья Николаевна коротко засмеялась, без всякого удовольствия.

— Передай своему конструктору: его заботу я ценю по прейскуранту его же процентов — то есть дорого и в долг. Опека мне не требуется. Мне требуется как можно быстрей прибыть на орбиту. Уйди с дороги.

Она шагнула к трапу. Алекс-2 оказался у трапа раньше. Самого движения она не уловила: вот он стоит слева и позади — вот он уже впереди, между ней и аппарелью, и серый корпус закрывает проём с запасом по всем габаритам.

— Ваш маршрут отменён, — сообщил он. — Вероятность поражения челнока на разгонном участке оценивается как крайне высокая. Также имеется просьба контр-адмирала Василькова.

— Что?

— Контр-адмирал Васильков просил не позволить вам покинуть планету, — ровно повторил Алекс-2. — Обоснование: государю не хватает флотоводцев, чтобы терять их так глупо.

Вот теперь её затрясло по-настоящему. Гинце — ладно; от Гинце она ждала любой пакости, упакованной в заботу, с описью и печатью. Но Александр Иванович… Человек, который от переполнявших его чувство на прощание не сумел сказать ей и трёх слов — и оба знали каких, — этот человек не мог выслать к ней конвойного. Тем более этого. Он мог спорить с ней до хрипоты, мог пойти к государю, мог, в конце концов, встать в этот проём сам. Он знал её слишком хорошо, чтобы не понимать: с ней так нельзя. Значит, врёт машина. Машины лгут, когда им приказано лгать; в ведомстве Гинце это называется «легендой прикрытия», и