Сделка - Лейла Фэй

– Держите его!

Даже сквозь защиту ладонь нагревается от рукояти. Кисть дрожит от тяжести топора.

И все же дикая, ликующая радость поет в моих жилах. Потому что я могу заклеймить Светко. Я приложу огонь к его голой плоти и заставлю его страдать снова.

После этого он никогда не сможет меня забыть. Все, что Светко сделал мне, померкнет по сравнению с тем, что я делаю с ним. И не важно, что я спасаю ему жизнь, – ведь в глубине души я знаю: Светко лучше бы умер.

Он предпочел бы уйти славно, в бою, чем жить остаток жизни калекой. Он будет ненавидеть меня еще сильнее, если я его спасу, потому что останется должен мне такой долг, который невозможно вернуть.

О, как он будет страдать! Всю свою, надеюсь, долгую жизнь.

– Перестань улыбаться, – шипит мне в ухо Весна. – Ты выглядишь безумной.

Я даже не осознавала, что улыбаюсь. Теперь изо всех сил стараюсь держать лицо, но подавить улыбку не значит унять ликование в груди. Я прижимаю раскаленное железо к культе Светко, прижимаю плотно – его плоть шипит.

Комната наполняется запахом жареного мяса. Светко снова просыпается, но на этот раз не кричит. Его рот открыт в муке, все жилы на шее натянулись – вот-вот лопнут. Он выгибается на столе. Вацлав и Даробор ругаются, отчаянно удерживая его.

У Светко начинаются судороги. Я вспоминаю, что должна была вложить ему в рот полоску кожи, но сейчас уже поздно. Да и если он откусит себе язык – какое мне дело? Я не буду скучать по его оскорблениям.

– Яга! – рявкает мне в ухо Весна – яростно, расстроенно. – Возьми себя в руки!

Ах да, улыбка. Широкая, торжествующая усмешка снова на моем лице – зубы оскалены, губы растянуты так сильно, что их покалывает. Я сжимаю губы и кряхчу, отводя топор. Он, прилипший к мясу Светко, отходит с трудом, а потом все же отпускает. Я роняю топор и отступаю к стене.

Светко падает обратно на стол, из его груди вырываются поверхностные болезненные вздохи. Я смотрю на запечатанный обрубок там, где только что была рука. Светко выглядит таким… неправильным.

Внезапно я понимаю, что колени трясутся, перед глазами все плывет и комната мягко покачивается. Я прислоняюсь к стене и тяжело дышу, но запах горелой плоти – такой сладостный мгновение назад – теперь царапает горло.

Меня тошнит. Хочется вывернуть желудок наизнанку, пока все не кончится. Пока весь этот кошмар не кончится.

– Встань прямо. Отдохнешь потом. Ему нужно еще спиртного, а потом дай настойку и кровяной отвар. Но сначала сними жгут. Сейчас же, девочка. Открой глаза!

Я выпрямляюсь, как велит Весна, и вижу три пары широко раскрытых, испуганных глаз, прикованных к моему лицу. Алина – единственная, кто не смотрит на меня. Она у постели Светко, и слезы беззвучно текут по щекам, пока она гладит его волосы дрожащей рукой.

Я моргаю. Мотаю головой. Отталкиваюсь от стены и, с трудом удерживая равновесие, сипло выдавливаю:

– Верно… Дайте ему еще выпить. Но сначала я должна… еще сделать…

Я разматываю ложку, держащую жгут, и снимаю повязку, стараясь не смотреть на обожженную плоть. Это ужасно, и все же я сделала то, что должна была. Кровь остановилась, и, если повезет, Светко переживет ночь.

Но что насчет завтра? Могу ли я доверять Весне? Или Чеслава права и есть риск, что Светко превратится в оборотня?

Или, может, это все неважно, потому что Воланд здесь – наверное, наблюдает за всем для своего больного развлечения. Если он проклял Пшемыслава, он может сделать то же самое со Светко.

Боги! Почему я не подумала об этом раньше?

– Дай мне, – хрипло говорит Алина, забирая кружку из рук Янека.

Я снова моргаю, отчаянно пытаясь сосредоточиться. Взгляд падает на руку и пилу под столом. На лезвии топора, валяющегося рядом, – обгоревшие кусочки мышц Светко. Интересно, будет ли Даробор пользоваться инструментами после всего этого?

Так, надо собраться с мыслями. Что еще сказала Весна? Ах да, обработать рану.

– Присмотрите за ним, – говорю я и выхожу, не дожидаясь ответа.

Снаружи гораздо прохладнее. Я жадно глотаю свежий воздух, пытаясь избавиться от вони горелой человеческой плоти. И все же она не уходит полностью. Запах запутался в моих волосах и платье, прилип к коже. Я чувствую его на губах – жирное, отвратительное присутствие.

Я иду к колодцу и мою руки и лицо холодной водой, не заботясь о том, что волосы и платье тоже намокают. Становится немного лучше, но я все еще слаба и дрожу, когда встаю и смотрю на небо. Луна высоко, Хорс наблюдает за миром смертных.

Запах все еще во рту, поэтому я срываю несколько листьев мяты и жую. Затем направляюсь к высоким, крепким стеблям коровяка, крошечные желтые цветы которого поблескивают в бледном лунном свете. Я собираю горсть больших мясистых листьев, поглаживая покрывающий их пух, чтобы не кололся.

Ужасно не хочется возвращаться.

В хижине я растираю листья на чистой полоске льна, а когда выступает сок, осторожно накладываю их на культю Светко и плотно заматываю.

– Свежие листья коровяка лучше всего подходят для заживления ран, хрипло говорю я, не поднимая головы. – Светко должен остаться здесь до утра. И возможно, на следующую ночь. Полнолуние еще не закончилось.

Я не поднимаю взгляда, не объясняю. Усталость, проникающая до мозга костей, неодолимая. Даже когда говорю и двигаюсь, кажется, что я где-то вне своего тела. Когда тяжелая рука ложится мне на плечо, я вздрагиваю и нервно поднимаю взгляд. Это всего лишь Даробор – глаза слишком пронзительные, но добрые, лицо спокойное.

– Можем поговорить снаружи?

Я тупо киваю и следую за ним. Когда мы выходим, Алина поет скорбную колыбельную Светко. Словно он – ее дитя, нуждающееся в утешении.

– Он превратится, знахарка? – спрашивает Даробор, когда мы стоим перед хижиной.

Прохладный воздух сушит мой пот и обещает облегчение. Я смотрю на луну, чувствуя себя беспомощной и измотанной. Лгать бесполезно.

– Может. Я не знаю.

Я смотрю на него – по-настоящему смотрю, замечая глубокие морщины на смуглом лице. Даробору около сорока, но эта ночь состарила его по крайней мере на десять лет. На висках полно седых волос, а еще вчера они были русые.

Хотя, возможно, это свет луны заставляет его выглядеть старше.

Черты лица твердые – решительный нос, густые брови, щеки полные от сытной жизни. Он большой и сильный, и внезапно я чувствую к нему благодарность. Даробор – один из немногих людей в нашей деревне, кого я уважаю.

Ко всему прочему, он никогда не выступал против меня, по крайней мере, я ничего об этом не знаю.

Сейчас Даробор молчит, глядя на меня с хмурой задумчивостью.

– Вы хороший вожак, – говорю я. – С