Вольный лекарь. Ученик. Том 5 - Сергей Витальевич Карелин

— Слушайте, Илья Петрович, а что, если я пойду старуху искать? Найду ее и приведу к жандармам. Пусть они с ней разбираются, а Степу отпустят.

— Хорошая идея, а ты помнишь, как она выглядит? — оживился капитан. — Сможешь узнать?

— Конечно, узнаю. Платочек у нее цветастый был.

— Платочек? — переспросил капитан, нахмурив брови. — А если она платочек сменит, ты сможешь узнать?

Андрей задумался. Он не всматривался в лицо старухи и запомнил только платок. Одно только мог с уверенностью сказать — она старая.

— Постараюсь, — неуверенно произнес он.

Капитан покачал головой, понимая, что эта идея не принесет результата. Они допили чай, попрощались, и Андрей вышел.

Дождь прошел, но небо покрывали тяжелые темные тучи, сквозь которые не мог пробиться лунный свет. Пароход плавно покачивался на воде, двигатель и механизмы не работали, поэтому было довольно тихо, только вода плескалась за бортом.

Андрей неспешно двинулся к трюму. По пути ему встретились два матроса, которые присутствовали при аресте Степана.

— Ну что, господин, удалось что-нибудь узнать про знахаря? — спросил пожилой матрос.

— Пока нет. Завтра попытаемся выяснить.

— Если помощь наша понадобится — обращайтесь. Если надо будет, мы его силой вырвем из жандармских лап, — грозно сказал второй матрос и потряс увесистым кулаком. — У нас разговор короткий. Мы своих в беде не оставляем.

— Спасибо, только вряд ли сила тут поможет. Против всех не попрешь. Сначала попробуем по закону, — ответил Андрей, кивнул матросам и начал спускаться к каюте.

На душе у него было прескверно, ведь он считал, что это он подставил человека, который спас ему жизнь. Приняв душ, надел теплую пижаму и лег в кровать. Только сон никак не шел. Он думал о Степане, а также о том, что боль от приступа сегодня никто не снимет и придется снова сжать челюсти до боли и ждать, когда отпустит.

Ночь прошла беспокойно. На жестких нарах не было даже мешка с соломой, поэтому удобно лечь не получалось — чувствовал каждый неровный край досок, и шляпки гвоздей впивались в тело. По коридору мимо моей камеры часто проходили, звякая оружием или громко разговаривая. В углу шуршала мышь или крыса. После дождя капало в углу. В общем, мне не удалось отдохнуть, и я смог немного вздремнуть только под утро, привалившись спиной к каменной стене.

Утром, когда яркий луч солнца проник сквозь решетчатое окно и осветил камеру, в замке звякнул ключ, затем последовал скрежет несмазанного механизма, и дверь открылась. В проеме стоял жандарм, которого я видел впервые — лет двадцать пять, с редкими русыми усиками и синяками под глазами, выдававшими усталость.

В руке у него была кружка и кусок черного хлеба. Он с любопытством оглядел меня, затем подошел к столу и, оставив кружку с хлебом, не говоря ни слова, снова вышел и запер дверь.

Хотелось пить, ведь последний раз я ел и пил, когда мы заходили с Андреем в трактир. Нарисовав на ладони руну «Бодрости», чтобы снять усталость и помочь восстановиться затекшим конечностям, я поднялся со своего деревянного ложа и подошел к столу. В кружке была лишь холодная вода, но я был рад даже этому. Залпом выпил полкружки и взял хлеб. Корка подгорела, а мякиш лип к пальцам. Неужели нарочно задержанных кормят таким плохим хлебом?

Я откусил краешек и принялся жевать. Хлеб был кислый и прилипал к зубам, но выбора не было: либо есть, что дают, либо сидеть голодным и истощать магическую энергию на восстановление тела.

Вообще-то я мог силой вырваться из заточения и заодно расквитаться с жандармом, который лупил меня, а также научить следователя не вешать грехи других на невиновных. Но вступать в противоборство с властями — себе дороже. Меня объявят в розыск, и тогда мои планы полетят в тартарары. Нужно найти другой способ доказать свою невиновность. Осталось только понять, как это сделать.

Не успел я доесть хлеб, как ключ в замке снова повернулся, и дверь открылась.

— Устинов, тебя вызывают к следователю. Выходи, — проговорил молодой жандарм.

Я допил воду, вышел из камеры и завел руки за спину, ожидая, когда на меня нацепят кандалы.

— Иди, все равно никуда не денешься, — сказал жандарм и легонько подтолкнул меня вперед.

Пока шли по длинному коридору, он то и дело охал и прижимал руку к животу. Явно что-то болело.

Когда добрались до кабинета следователя, жандарм замер в нерешительности. Прошло не меньше минуты, когда он тяжело вздохнул и постучал.

Из-за двери послышался приглушенный голос следователя:

— Входите!

— Ну что ж, пойдем, — сказал мне жандарм и, поджав губы, открыл дверь.

Следователь сидел у открытого окна и дымил трубкой. Рядом на столике стояла чашка. В комнате приятно пахло свежесваренным кофе.

— Всеволод Денисович, я привел задержанного Устинова, — несмело проговорил жандарм.

— Сам вижу, не слепой, — мельком взглянув в нашу сторону, проговорил следователь и снова затянулся.

Я опустился на табурет, что стоял в двух метрах от письменного стола, и осмотрелся. Комната была довольно просторная, с высоким потолком и большими окнами, закрытыми решеткой. Стены окрашены темно-зеленой краской, которая местами потрескалась и осыпалась, обнажив серую штукатурку. Именно поэтому вчера при свете ламп мне все казалось мрачным и темным. Сейчас же, когда в окна лился теплый солнечный свет, комната приобрела совсем иной вид и больше не походила на казематы в старинной крепости.

За тяжелым письменным столом виднелось кресло с высокой спинкой из темной кожи. На стенах висели полки с папками и различными свертками. В углу высился массивный деревянный шкаф с торчащим из замка ключом. Небольшой столик у окна, за которым вчера сидел писарь, сегодня пустовал. Неужели следователь сам будет записывать мои показания?

Докурив трубку, Всеволод Денисович вытряхнул оставшийся табак в пепельницу, отпил из чашки и двинулся к столу. Все это время жандарм смирно стоял рядом и изредка тяжело вздыхал. Его явно тревожит какая-то боль.

Следователь опустился в кресло, взял в руки какие-то документы и пробежал по ним взглядом, затем недовольно скривил губы и равнодушно уставился на меня.

— Где вы взяли монеты? — сухо спросил он.

— Мне передали сверток,