Розовое поле - Филип Пулман

–И что случилось потом?

–Вам рассказать в подробностях?

–Подробности позже. Сейчас только в общих чертах.

–Ладно. Университет раздул вокруг неё скандал. Я встал на её защиту, и меня уволили. Власти хотели отправить её в тюрьму, но она сбежала и уехала из Египта неизвестно куда. Ей, конечно, пришлось бросить свою работу, команду, исследования—всё. Что до меня, то я понимал, что будет дальше: обвинение в ереси, суд с нагромождением лжи, тюрьма, а может, и хуже. Так что я отправился в порт, нашёл судно, которому требовался кок, и на следующий день отплыл в Палермо. Мне было проще продолжать мои исследования, чем ей. Не нужно ни лаборатории, ни приборов, ни помощников: только я, карандаш и бумага. Я оставил своё имя в прошлом и стал Абделем Ионидесом, переводчиком, проводником, нищим, шпионом, мелким преступником и так далее.

–А с ней что случилось? Как она оказалась во дворце нунция?

–Помните, вы меня когда-то спрашивали о людях с гор?

–Когда-то? Это было сегодня утром! Да, спрашивала.

–Она среди них. Узнав об этом, я сперва решил, что тут какая-то нелепая ошибка: это невозможно, такого просто не может быть. Но это так. И я подумал: либо она сошла с ума, либо она что-то от них получает. Я вам говорил: она одарённый учёный, физик-исследователь высшей квалификации. То, что ей требуется для этой работы, осталось в Александрии. Люди с гор—худшие из фанатиков; наука ненавистна им ещё больше, чем Магистериуму. К тому же, я очень хорошо её знаю: мы делились всем. Мы были любовниками. Она страстно увлечена физикой, но совершенно не интересуется политикой и религиозными вопросами. Если бы они узнали—если бы люди с гор могли заглянуть ей в голову,—они бы убили её на месте. А дальше я подумал: может, она хочет укрыться там, где её никто не станет искать? После Александрии ни один университет или другое серьёзное академическое учреждение не взял бы её на работу; она никогда больше не смогла бы заниматься наукой. Разве что в частной компании с большим научным подразделением, вроде «Тюрингия Поташ»,—и то вряд ли. И что же ей делать? Больше всего на свете она желает быть там, где проявляет себя Пыль. Вот почему она рядом с теми, кто хочет её уничтожить.

–Рисковая.

–Почти сумасшедшая. Но вы же видели её сегодня в тюремной камере. Она показалась вам безумной?

–Нет. Встреча с вами её потрясла, но она была абсолютно вменяема и полностью себя контролировала.

–Дараб всё тот же,—раздался с оконного стекла голосок геккона Ионидеса.

–Дараб—её деймон,—объяснил тот.

–Когда вы её сегодня увидели, увидели Лейлу—вы обрадовались?—спросила Лира.

–А как вы думаете, мисс Сильвер? Мне было страшно за неё.

–Давно вы узнали, что она сблизилась с людьми с гор?

–Два года назад. Может, три. Вначале я решил, что это невозможно, но потом задумался, и теперь понимаю, ради чего. Не потому, что она с ними согласна, а по той же причине, по которой я поступил к вам на службу, мисс Сильвер.

–О чём это вы, вообще?

–Это был наилучший способ попасть в Карамакан. Плюс то, о чём мы с вами как-то говорили: вы ещё назвали это словом «алкагест».

Лира откинулась назад и закрыла глаза. Она чувствовала, что этот день и так уже слишком затянулся, и с неё хватит. Удобное кресло, которое скоро разложится в постель, тёплый свет над столом, чёрная ночь за окном, сквозь которую они так плавно мчались—все это почти непреодолимо клонило её ко сну.

Она заставила себя вновь выпрямиться и глубоко вздохнула:

–Так, вам лучше объясниться.

Но прежде, чем Ионидес успел что-либо сказать, в дверь купе постучали, и голос снаружи произнёс:

–Ужин, Ваше Величество Королева. С наилучшими пожеланиями от Мустафы-Бея. Можно войти?

–Да, входите,—сказала Лира. Ионидес подвинулся, давая стюарду место нагнуться и поставить поднос. Шашлык, хлеб, салат; две тарелки, два бокала, бутылка вина и кувшин с водой. И тут Лира поняла, насколько она голодна и насколько устала.

–Потом объяснитесь,—сказала она. –Сперва поедим.

* * *

Но усталость была чересчур сильна, чтобы продолжать бодрствовать, и Лира заснула почти сразу же, как только стюард забрал поднос. Ионидес накрыл её одеялом и ушёл на своё сидение. Где-то посреди гор автобус остановился заправиться. Лира слышала голос водителя, шаги по асфальту, тихий разговор; один или два пассажира вышли, забрав у стюарда багаж. Находясь в полусне, она заметила, что Аста спит на подушке рядом с ней. Автобус тронулся, и Лира вновь провалилась в сон.

Гленис Годвин знала, что происходит в Женеве, потому что у Оукли-стрит в Магистериуме был шпион. Его звали Линарт Карпелин. Он работал в архивах собора, и был известен работодателям и немногочисленным друзьям как прилежный учёный и тихий, благочестивый человек, единственным интересом которого вне службы было петь в хоре. Его тенор не поражал силой, но всегда звучал верно.

Конференция по упорядочению догматов не была засекреченной, но подразумевалось, что она носит сугубо внутрицерковный характер и посвящена профессиональному рассмотрению технических и философских аспектов, которые вряд ли заинтересуют простого верующего. Например, Марсель Деламар работал над своими заметками о ложной и пагубной природе воображения и намеревался выступить с речью на эту тему на закрытом симпозиуме. Однако несколько сессий были открыты для публики, и среди них—лекция известного писателя Готфрида Бранде.

Секретариат президента организовал её с безупречным мастерством. Её назначили на день и час, когда делегаты и прочие участники будут, в массе, уставшими и предпочтут скорее вздремнуть, чем слушать лекции. Она не была никак озаглавлена, поскольку заглавие, данное ей Бранде (философская цитата из Гегеля) оказалось, к сожалению, чересчур длинным и не поместилось в программку—так что никто не мог сказать, о чём она будет. К тому же докладчик объявил о своём намерении выступить слишком поздно, что затруднило широкую рекламу, каковой это мероприятие, безусловно, заслуживало; и наконец, знаменитый роман Бранде «Гиперхоразмианцы» был по ошибке назван в аннотации «Гиперборейцы».

В своём донесении в Оукли-стрит Линарт Карпелин всё это изложил. Он пришёл на лекцию Бранде загодя, занял место в узкой, плохо освещённой часовне Святого Присутствия и терпеливо наблюдал, как прибывают остальные слушатели, общим числом около двадцати. Часовня вмещала почти сто человек, и Карпелин понимал, что пустые места призваны ясно донести до выступающего послание Магистериума.

Когда стало