Железные Узы - Эндрю Гивлер
Меня охватывает горькая ирония. Я никогда не хотел быть солдатом, но всю свою жизнь мечтал быть Примом. Похоже, меня легко подкупить. Кто бы мог подумать, что я так быстро научусь ходить по струнке? О, если бы Веллум мог видеть меня сейчас.
«Довольно!» — ревет Дурус, и шеренга замирает. Солдаты перестают шевелиться и замирают в напряженной неподвижности. Офицеры ходят вдоль колонны, проверяя каждого солдата, чтобы убедиться, что он стоит на своем месте. Как они понимают, кто и где должен находиться, выше моего понимания.
Центурион тяжело топает к началу строя и с недовольным видом смотрит на меня. Я отвечаю ему тем же пристальным взглядом, не понимая, чем он расстроен. Кажется, все стоят на своих местах, что впечатляет, учитывая, что мы делаем это впервые. Наверное, все отнеслись к его угрозам всерьез.
«Центурион Мурекс, кто был последним в колонне?» — кричит Первое Копье, не отрывая от меня взгляда. В животе завязывается узел, когда я понимаю, что несмотря ни на что, кто-то понесет наказание.
«Минутку, Dominus», — отзывается Мурекс из хвоста колонны, где он советуется с двумя другими офицерами. Гневный взгляд Дуруса становится еще тяжелее, и я понимаю, что он ждет, не собираюсь ли я что-то предпринять. Мои мысли мчатся, пока я пытаюсь во всем разобраться. Я стал Примом всего лишь день назад, но эта должность уже стала краеугольным камнем моего душевного равновесия. Я не могу от нее отказаться.
Ответ приходит ко мне в мгновение ока.
Когда я был моложе, один из наших слуг сбил мальчика повозкой. Это не было его виной — ребенок выбежал на улицу, не посмотрев по сторонам. Он не получил серьезных травм, только сломал руку, но он был патрицием, а наш возница — плебеем. Наказанием за такое преступление против тех, кто выше тебя по положению, был астрономический штраф, что-то около пятидесяти денариев. Мой отец заплатил штраф и спас нашего слугу от долговой тюрьмы. Когда я спросил его, почему, он лишь мягко улыбнулся и сказал мне: «Это цена лидерства». В детстве я этого не понимал. Сегодня, кажется, наконец-то понял.
Доказать свою ценность как Прим — это не значит быть первым. Это значит вести за собой. Эта центурия состоит из масла и воды, патрициев и плебеев. Нас заставили быть вместе, но мы не смешиваемся. Кто-то должен преодолеть этот разрыв, и этот удачливый ублюдок — я.
На мгновение я колеблюсь, со страхом ожидая, что придется вынести недовольство Дуруса и офицеров. Я не собирался ставить себя в такое положение. Не хотел нести ответственность за людей, идущих за мной. Я просто делал все, что мог, и теперь должен за это страдать. Но мой отец поступил бы так же, будь он на моем месте, и это осознание заставляет меня сделать шаг. Я вижу, как что-то мелькает на лице центуриона, когда он замечает мое движение.
Я выхожу из строя и застываю по стойке «смирно» в двух шагах впереди остальной колонны. Я слышу десяток удивленных вздохов за спиной, когда солдаты в первом ряду понимают, что я вызвался сам.
«Что ты делаешь?» — шипит Маркус у меня за спиной. Я игнорирую его и продолжаю смотреть в пустоту прямо перед собой, отдавая честь Дурусу.
«Почему ты вышел из строя, Прим?» — требует центурион, шагая ко мне. Его жезл кружится в руке, пока он пристально смотрит на меня. Сердце у меня бьется как сумасшедшее. Я слышу, как оно стучит в ушах, а кровь поет в венах.
«Я последним занял свое место, Dominus», — отвечаю я четким, лишенным эмоций тоном. Не глядя, я делаю два шага назад и снова занимаю свое место в начале колонны. «В следующий раз я справлюсь лучше, Dominus».
«Мурекс, что, по-нашему, ждет того, кто последним займет свое место в строю?» — кричит Дурус через строй в сторону своих декурионов. Позади меня слышится ропот: солдаты понимают, к чему это ведет. Я не удивлен. Мне уже знакомы правила этой игры.
«Порка, Dominus», — следует незамедлительный ответ.
«Порка», — спокойно соглашается Дурус. «Что ж, тогда приступим к делу. Шагом марш!»
Неуклюже мы начинаем шагать вперед, как научились по дороге в Агогию. Колонна молчит, но я чувствую их нервное напряжение, пока они смотрят мне в спину.
Я знаю, что некоторые из них не понимают. Многие из людей, сосланных в XII Легион — это captivi, прямиком из тюрем со всей империи. Многие из них, вероятно, выросли, голодая на улицах и делая все возможное, чтобы выжить. Какой убийца или вор когда-либо поступил бы так?
Клянусь Костями Минервы, я и сам едва это понимаю. Я чувствую, как тень моего отца восседает на плече, присматривая за мной. Я просто следую по стопам того, чему меня научили. Остальные, которые учились в коллегии и боролись за Сердце Кор, тоже всю жизнь мечтали стать Примом, но тот, школьный титул, не означал быть лидером, а лишь победителем. Между этими двумя понятиями есть разница, я думаю.
В центре сектора Двенадцатого находится широкая мощеная площадь, где можно собирать людей. Впереди установлен помост, с которого офицеры обращаются к войскам, а солдаты наблюдают за исполнением наказаний. В центре него расположены два столба, на каждом из которых болтается по кожаному ремню для запястий.
Мое самодовольное удовлетворение от осознания своей роли улетучивается, когда я смотрю на изношенные столбы для порки. Возможно, быть Секундом лучше. Дурус ведет колонну через площадь, перпендикулярно помосту, а затем останавливает нас и приказывает повернуть направо, чтобы центурия выстроилась в пять рядов вдоль всей длины возвышения.
«Прим!» — рычит он, шагая к нему вместе с другими офицерами. Я колеблюсь всего на секунду, прежде чем выйти из строя и последовать за ним. Слишком поздно позволять страху сдерживать меня. Если я позволю ему это сделать, то никогда не выйду из строя.
Брусчатка стучит под моими ногами, а доски гулко отзываются на каждый шаг. Ни один из этих звуков не способен заглушить стук моего сердца. Я в ужасе, но держу голову высоко. Мне нужно сыграть свою роль перед товарищами. Может, мы и новобранцы, но однажды будем сражаться бок о бок. Трусость запомнится больше, чем глупость.
Это ерунда, —