Мария Теплинская - Короткая ночь

На ближнем дворе сбегала с крыльца Прасковья, Миронова жена.

— Потом договорим, — шепнул Янка.

Тетка Прасковья поглядела на болтавшую возле тына парочку не слишком одобрительно, однако Лесю это не смутило: к шилу в затылке она уже как-то притерпелась.

Но в то же время появление на дворе Прасковьи напомнило ей, что пора возвращаться: у них дома тоже вот-вот должны были встать. А ей совсем не хотелось выслушивать упреки домашних, что-де по хозяйству ничего не сделано, а вот с хлопцами растабарывать она время всегда находит.

Дома еще не вставали, хотя уже кряхтели и шевелились. Леся тихонько скользнула в сени, взяла подойник и, стараясь не звякнуть, не хлопнуть дверью, так же тихо вышла во двор и отправилась в хлев доить корову.

Большая медлительная Красуля неторопливо повернула голову ей навстречу, негромко и ласково мыкнула:

— Сейчас, Красуленька, сейчас! — погладила девушка теплую бархатную шею коровы.

Она еще не кончила доить, когда за ее спиной послышался скрип растворяемой двери, и по ногам пахнуло сквозняком. Леся обернулась — в проеме двери, расставив крепкие ноги, возник Савел, глядящий на нее хмуро и подозрительно. Впрочем, с самой троицы он на нее иначе и не глядел.

А ей отчего-то вспомнилось то давнее осеннее утро после Владкиной свадьбы, где она впервые встретила Данилу. Тогда она вот так же доила корову, и тонкие струйки молока, так же пенясь, бежали в подойник, и Савел в той же позе стоял в дверях, глядя на нее так же неприветливо. Тогда он, помнится, еще и выговаривал ей за нескромность, за то, что слишком откровенно заглядывалась на ольшанского панича. Она ждала от него и теперь каких-то неприятностей, благо поблизости ни деда, ни бабки, никого. Однако Савел на сей раз лишь недовольно буркнул:

— Долго больно возишься!

И пошел было прочь, да с полдороги оборотился, крикнул в открытую дверь:

— В субботу в гости идем — не забыла?

Они собирались в гости к родителям Ганны, в деревню Скрыни. Нельзя сказать, чтобы Леся так уж любила там бывать: ее угнетала темная убогая хата, где, казалось, никогда не гостила настоящая радость, угнетали ее обитатели — понурые, изможденные люди с печатью тупого рабства на лицах. Эта печать лежала на всех, даже на малых детях; это самое выражение Леся часто видела на лице у Ганны, и всякий раз ей становилось тягостно и как будто даже гадко. Из поколения в поколение детей этой семьи взращивали в убеждении, что их удел в этом мире — неустанный труд и рабская покорность.

Однако всего хуже для Леси был неусыпный Савкин надзор: как она сядет, да как встанет, да как повернется.

Однако не суждено ей было в этот раз побывать в гостях. А вышло это так.

Накормив гусей и кур и задав корм скотине, она наклонилась с ковшом над большой бочкой — сполоснуть руки — и обнаружила, что воды почти не осталось; плескалось где-то на донышке, по которому поскреб деревянный ковш, пытаясь зачерпнуть. Вода словно дразнилась, ходя кругами, сверкая кусочками отраженного рассветного неба, что в воде казалось еще ярче и голубее.

Руки она все же кое-как обмыла, но за водой надо было идти. Этого ей тоже не слишком хотелось — не потому, что лень было, а потому, что возле колодца по утрам толпились девчата, которые ее всегда толкали и оттирали, а в последние дни так еще и злобно шушукались за спиной. Ей, конечно, до них и дела нет, но все же…

Кабы она знала, когда поднимала на плечо легкое еще коромысло, что пойди она в тот день по воду чуть раньше или чуть позже — и вся ее жизнь могла пойти совсем по-другому… А возможно, и ничего бы не изменилось, ведь не зря же гадала ей перед самой своей смертью бабка Алена… И откуда нам знать, от какой ничтожной случайности может зависеть самый мощный поворот колеса судьбы?

У колодца, как всегда по утрам, царило большое оживление: скрипел журавль, плескала вода, звонко перекликались девичьи голоса. Среди них отчетливо выделялся один, резкий и громкий, будто крик сойки. Леся узнала этот голос: он принадлежал девушке, что стояла к ней спиной и, придерживая очеп, другой рукой вытягивала ведро. На спине у нее подергивались тощенькие косицы, заплетенные в яркие ленты. Это, без сомнения, был ее злейший враг — Даруня.

У Леси, разумеется, не было никакого желания с ней встречаться, ибо ничего хорошего это не сулило. Она решила переждать, покуда ненавистница наберет воды и уйдет, и потому укрылась за раскидистой вербой, что росла неподалеку. Небольшую, темноволосую, в скромном навершнике болотного цвета и темно-бурой паневе в тусклую крапинку, разглядеть ее было не так-то просто.

— И, что ты! — почти кричала Даруня. — Вконец от рук отбилась! И куда старики глядят? У нас бы ей живо шкуру спустили, чтоб неповадно было…

— А с Михалом-то она как — слыхали? — вступила другая.

— Как не слыхать — уж вся Длымь про то знает! Король Дурдуран — вот уж в самую точку попала…

— Ладно уж вам — король Дурдуран! Ей бы спасибо сказать, что хоть такой нашелся… А то девка — ни рожи, ни кожи, одни мослы, а туда же — подавай ей самого лучшего!

Это говорила не кто иная, как сдобная Катерина, что так и не сумела завлечь молодца своим широким задом и ядреными грудями. Смотри-ка, быстро как оправилась! Как ни в чем не бывало, судачит с бабами у колодца, а те уж будто и позабыли, какие дела она с Юзефой затевала.

— Добро бы искала лучшего! — подал голос кто-то еще. — А то ведь что удумала — с солдатом путаться!

— А чем тебе тот солдат нехорош? — поддела насмешница Василинка. — Одни брови чего стоят! А уж брыля такого, как у него, даже у любомирцев не сыскать!

— Да, защеголял он у нас! Он же, девки, дзягу Леськину теперь и не снимает! Затянет ею тощее свое брюхо и знай разгуливает… А дзяга-то для панича готовилась, Виринка знает, она видела. А этому голубю и невдомек небось…

Ну, недолго ему ту дзягу носить! — изрекла Даруня. — Так просто, вы думаете, он ей мониста дарит?

— Ну, хороша! — возмущенно ахнула Василинка. — Еще по деревне хвалится, трясет-гремит монистами этими в три ряда! Слыханное ли дело — своим же срамом и похваляется!

— А кораллы у нее какие! А лент новых сколько! — понеслось со всех сторон. — Откуда, по-вашему?

А что ж ему — детей нет, а гроши, видать, водятся: отчего бы и не спустить на каханку свою?

— Нет, кораллы-то какие, вы видели? Настоящие, не то что деревяшки крашеные бывают, что задешево купить можно! Целых три нитки, крупные, что твои орехи…

Леся за вербой в бессильном гневе стиснула зубы. Эти кораллы носила еще ее мать, Тэкля отдала их внучке совсем недавно, да кому нужно теперь это помнить!