Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Гаврила Ильич, не рушьте мне плиту прямо с утра, — попросил я, вытирая руки рушником. — Мне одиннадцать человек кормить, без горячего настила мы к обеду на сухом пайке останемся.
— Да разве я дитё неразумное, повару посреди стряпни огонь ломать? — фыркнул старик, сдувая кирпичную пудру с колена. — Живи пока со своей кривобокой, день-другой она потерпит. Я сперва большую трубу дочиста добью — там со времён прадеда галочья слобода в четыре яруса выстроена, — а за малую возьмусь после.
А следом утро принесло рыбу. Стёпка возник на кухонном пороге по своему обыкновению на полшага ближе, чем встают чужие, босой, с лубяным коробом на пеньковой лямке. Под охапкой жгучей крапивы в коробе лежали два матёрых судака — свинцового серебра, с тёмными колючими спинами, тот самый ямный улов, за которым городские скупщики возят на реку свои весы.
— Батька велел первых князю снести, прямо с утренней воды! — объявил мальчишка с порога, сбрасывая лямку с плеча. — Судачьи ямы за перекатом открылись, теперь через день носить стану!
— Отцу спасибо передай, рыба отборная, — сказал я, принимая тяжёлый короб. — А уговор наш береговой ты по дороге не забыл?
Стёпка мгновенно сник, засопел облупленным носом и уставился на свои исцарапанные пальцы в цыпках. По выгоревшей макушке читалось ясно: всю дорогу помнил и горячо надеялся, что забуду я. Одно дело — таскать на кухню рыбу за тёплую краюху, и совсем другое — садиться за княжеский стол, когда тебе двенадцать лет и рубаха пахнет смолёной лодкой.
— Да чего я за вашей скатертью забыл, мне ещё перемёты дома перебирать! — зачастил он, пятясь к двери. — Отрежьте горбушку на дорожку, я её за выгоном сжую!
— Никаких горбушек на бегу, уговор у нас с твоим отцом твёрдый, — отрезал я и окликнул вышедшего из буфетной дворецкого: — Аникей Прохорович, поставьте лишний прибор в малой столовой, у нас гость к завтраку.
Кофейник в руках старика качнулся на целый палец. Аникей Прохорович перевёл взгляд с босых Стёпкиных пяток на мои закатанные рукава и прикрыл глаза, словно на его руках без покаяния преставился сословный строй.
— Помилуйте, ваше сиятельство, да мыслимое ли это дело! — проговорил он трагическим полушёпотом. — При покойном дедушке вашем стерлядь возами возили, однако рыбацких мальчишек дальше чёрных сеней с корзиной не жаловали, не то чтобы за скатерть под серебряную вилку сажать!
— Вилок у нас в сундуке ещё сорок одна осталась, Аникей Прохорович, а рыбаков на четыре судачьи ямы — полтора человека на весь уезд, — ответил я невозмутимо, снимая со сковороды разогретую на ореховом масле грибную лапшу. — Несите прибор и не пугайте поставщика.
Дворецкий беззвучно вздохнул, облёк лицо в своё четвёртое выражение — каменную летописную непроницаемость — и понёс серебро наверх. А на лестнице командование тут же перехватила Софья: сестра с утра несла караул на всех этажах разом и решила, что принимать гостя — её прямая хозяйская служба.
— Ты Стёпка Матвеев, я тебя у бочки видела! — объявила она тоном матери на приёме. — Иди садись между мной и Мишей, только папин стул с краю не трогай. И руки сперва с мылом вымой, у тебя на пальце чешуя прилипла!
Стёпка насупился, однако руки под медным носиком оттёр до красноты и примостился на самый краешек стула, будто сиденье намазали горячей смолой. Я подал ржаную лапшу с белыми грибами, тёплый хлеб и ломтики вчерашнего копчёного судака. Тут бы им спокойно и поесть, но Софье не давали покоя лавры старшей хозяйки.
— Вилку бери в левую руку, — скомандовала она, заметив, что гость тянется к рыбе пальцами. — А шиповниковый взвар я сама разолью, Аникея Прохоровича звать не надо!
— Софья, кувшин полный и тяжёлый, оставь мне, — предупредил я от буфета.
— Я не маленькая, вечно ты командуешь! — отрезала сестра, двумя ладошками ухватила пузатый глиняный кувшин, подняла на весу — и, разумеется, не удержала носик. Бурая горячая струя плеснула мимо кружки прямо на белую скатерть и залила Стёпкин хлеб.
Софья ойкнула, отдёрнула руки и густо покраснела до самых светлых кончиков волос; от детского конфуза и злости на себя воздух вокруг её сжатых кулачков дрогнул сухим колючим жаром, так что тёмное пятно на полотне едва заметно тронулось паром. Я не шевельнулся и дворецкого не позвал, а Стёпка преспокойно спас уцелевшую корку со скатерти.
— У нас в лодке за такую подачу батька черпаком по лбу учит, барышня, — заметил он рассудительно. — Кто ж полный кувшин на весу за ухо держит? Его надо пузом о край кружки упереть, тогда ни в жизнь не плеснёт!
Сестра прикусила губу, молча сбегала в буфетную за чистой тряпкой, сама затёрла пятно и переложила на Стёпкину тарелку свой собственный, лучший и сухой кусок горбушки, а подмоченный край забрала себе. Потом взялась за кувшин снова — уже по речной науке, оперев глиняный бок о край кружки, — и налила вровень с ободком, не обронив ни капли.
— Вот теперь чисто, хоть на ярмарке квас разливай! — одобрил Стёпка и с аппетитом заработал ложкой. — Слышь, князь, а тёмные червяки эти скользкие из чего кручены, что от них грибным лесом пахнет?
— Сам ты червяк речной, Стёпка! — расхохоталась Софья, разом забыв недавнюю