Юрий Циммерман - Серебро далёкого Севера [СИ]

Хорошо было бы, конечно, заделаться волшебником. Роль боевого мага привлекала его с самого детства: метать во врагов огненные шары, воздвигать на их пути ледяные стены, и чтобы с лезвия меча стекали разящие молнии… Красота! Остается только такая мелочь, как колдовские способности — каковых у Макса не обнаружилось, хоть ты тресни. Пять раз, по обычаю, привозили его мальчишкой в столицу графства, в Сомье. Сначала отец привозил, а в последний раз — уже старший брат. Пять раз водили в Башню Мудрости, на потеху тамошним магам, а результат один: хрен! Нет, с «хреном»-то как раз все в порядке, от девок отбою нет. Нравится им этот улыбчивый кудрявый брюнет, весь из себя стройный, молодой и наглый. Только богам он, судя по всему, не нравится. Ибо не дал ему Арман никакой власти над силами и потоками, да и Тинктар с искусством трансформаций не подсуетился. Вот и сидит юный шевелье Леруа ночью Большого Полнолуния в трактире и меланхолически размышляет, что ему делать дальше. Заказать, что ли, еще одну кружку вина? Или, может, податься в Аскону? Говорят, что королю Франсиско нужны умелые и храбрые воины…

— Королю нужны воины, умелые и храбрые! Настоящие воины, а не криворукие хлипкие трусы. Ты понял, мразь?

На красную, всю в рубцах спину несчастного рекрута ложится новая плеть. Хорошо ложится — красиво, хлёстко, с оттягом. Не сыскать среди катов, палачей и заплечных дел мастеров во всем Круге Земель никого, кто мог бы сравниться в этом непростом искусстве с доном Серхио Рамирешем. Как никто иной, умеет он вытянуть жилы из шахварского шпиона, загнать иголки под ногти предателю, снюхавшемуся с агентами Вестенланда, или подпалить пятки злоумышленнику, замыслившему отравить наследника асконского престола. Умеет и любит, хотя и занимается этим чаще всего в силу государственной необходимости. Но сегодня, в праздничную ночь — у него тоже праздник. Бенефис. Можно сказать, показательные выступления: поодаль в мягких глубоких креслах уютно расположились и любуются сейчас мастерством Рамиреша дама его сердца, прекрасная донна Мадлейн, и ее амедонский гость, лорд Сальве. На последнего у Серхио с Мадлейн большие планы, и сейчас самое время намекнуть его сиятельству на его собственную возможную судьбу, если маг, не приведи Арман, окажется не на высоте. Так что плачь и проклинай фортуну, трусливый солдат! А лучше — благодари богов, что сиятельному дону Серхио захотелось продемонстрировать гостям свое искусство именно в наказании плетьми — а не в четвертовании или в заливании расплавленного свинца в глотку. Да уж, благодари богов постарательнее!

— Благодарю вас, высокие боги, за ваши дары и мудрое участие в моей судьбе!

Низкий, до самой земли поклон — сначала направо, потом налево.

— Прими мою хвалу, Арман-созидатель, за все то, что ты мне ниспослал…

С этими словами мастер Шуа-Фэнь, невысокий седой мужчина преклонных лет, подливает масла в тлеющие угли справа от себя, и пышный столб пламени устремляется в небеса, к Великой Луне. Шуа стоит сейчас на коленях между двумя жертвенниками, в маленьком внутреннем садике своей резиденции в Дьеме — средних размеров губернском городе в северо-западной части империи Чжэн-Го. Потом он поворачивается ко второму жертвеннику, слева от себя.

— Тебя же, Тинктар-завершитель, я благодарю за все то, от чего ты меня избавил.

Новая порция масла, новый столб огня… Ну а теперь, когда боги умилостивлены, стоит вернуться назад в хижину и предаться течению мыслей.

Шуа, осторожно переставляя ноги, возвращается в дом. Хотя мастер подтянут и почти изящен, но ему, все-таки, далеко не двадцать пять лет, да и торопиться уже некуда. А невысокий столик в «зале для сосредоточения» уже накрыт: в одной плошке — порция риса, в другой — орехи в меду, в маленьком кувшине — крепкая бамбуковая водка. Нет, ничто так не настраивает глаз мудреца для созерцания, как чистейший продукт лучших дьемских винокуров! И Шуа-Фэнь садится, скрестив ноги, на циновку перед столиком. Делает осторожный глоток, смакуя обжигающий и иссушающий вкус напитка, потом аккуратно закусывает щепотью риса. Сегодня — ночь раздумий о судьбе и о пути. Поэтому можно расслабить члены, сконцентрировать взгляд и позволить своим мыслям плавно и безмятежно всплывать на поверхности сознания: именно в этом и состоит срединный путь мудрости.

Воистину, мы должны благодарить богов не только за то, что они нам дарят, — течет поток бессловесных слов в его голове, — но и за то, чего лишают. Три пятилетия назад я стоял на вершине могущества, став ректором Магического Университета в Хеертоне и познав самые высокие уровни волшебствования. Но сколь же хрупким и непрочным оказалось это могущество! Потом, возвратившись в Чжэн, я отступил от магии и обратился к жреческому служению. Но и это не помогло душе обрести равновесие: молитва — всего лишь, в котором-то смысле, зеркальное отображение заклинания, только опирается оно не на стихийные силы, а на божественные. — Мысль перескакивает куда-то в сторону, но мудрец не мешает ей, а только следит за ее движением. — Всё-таки что-то несоразмерно в нашем мире, лишая его равновесия: пять стихий не делятся поровну между Арманом и Тинктаром, и это соперничество, извечное перетягивание каната между магами и жрецами… Да, соразмерность — вот ключевое слово, недостающее звено, вершина моей сегодняшней медитации…

И на мастера Шуа снисходит просветление — исполненное ощущением свершившейся истины блаженное состояние вне времени и пространства… Незаметно и плавно переходящее в сон.

Зато гуляки, собравшиеся в «Золотой вазе и цветке сливы», сегодняшней ночью спать не намерены вовсе. Шикарное заведение — самое злачное в Дьеме, что-то среднее между кабаком и борделем — буквально ломится от посетителей. Кого только здесь не увидишь: торговцы, ростовщики, лекари, управители поместий, отпрыски мелкого дворянства, студенты… Они сидят за столиками, пьют вино, жуют острые и пряные лепешки, болтают о делах и не по делу… И все, как один, не отрывают глаз от сцены. А на сцене блистает сегодня Минь Гао — юная, ослепительно рыжая танцовщица, наипервейшая звезда местного полусвета. Она кружится в танце под музыку двух флейт и лютни — и, не прерывая танца, неспешно скидывает с себя одну за одной все многочисленные одежды. Пока не остается, наконец, совершенно голой.

Минь еще совсем молода, и никому не ведомо, откуда у нее столь прекрасная пластика движений. Но когда она извивается в непристойных позах и бесстыдно распахивает настежь на всеобщее обозрение свои «нефритовые врата», все мужчины в зале, как один, истекают слюной вожделения: это юное, хрупкое девичье тело со стройными ногами, небольшими высокими грудями и нежной розоватой кожей — оно создано для наслаждения. Это миловидное личико, маленький прямой нос, пухлые губки — они предназначены для мужской услады. А как неистово трясутся ее заплетенные во множество маленьких косичек волосы, когда она изображает на сцене «божественное содрогание похоти», ту самую, воспетую поэтами «маленькую смерть»…