Время скидок в Аду - Тэд Уильямс

понимать, что происходит нечто странное. Нет, дело было не в актере, по крайней мере, не в его внешности. Он был не особо привлекательным, с крупным лицом, морщинистой шеей и слишком тощими ногами для тоги, которая была на нем надета, но я точно не узнал его. Однако его узнали все остальные и встретили аплодисментами, а также, к моему удивлению, свистом и даже смехом. К тому же в отличие от других певцов он явно не чувствовал себя привычно на сцене, так что мне он показался странным выбором на роль монарха. Я подумал, что у него наверняка замечательный голос, который компенсирует такую внешность, потому что все исполнители были просто высший класс. Я был слегка удивлен: когда он приготовился петь, его горло раздулось, как шейная сумка у лягушки-быка, хотя и это было не так уж странно: у каждого из исполнителей были определенные физические недостатки, указывавшие на их принадлежность к этому месту. Но когда он наконец запел свою арию, его голос оказался настоящим разочарованием: пел он очень хрипло и при этом слабо. Некоторые зрители засмеялись, от чего он даже запнулся. Насмешки становились все более громкими, но император продолжал петь, его горло раздувалось и сокращалось, будто мембраны аккордеона, а на лице проступил ужас к тому времени, когда публика начала откровенно кричать на него.

Он закончил, и на сцене появился другой исполнитель, но внимание зрителей было потеряно, и теперь многие из них громко разговаривали или смеялись. Я не мог понять, в чем дело, и задумался о том, почему высшему свету Ада вообще представили такого слабого певца, но тут мое внимание привлек шум в верхних ложах. Публика замолчала, и вдруг ария выступающего бедняги сопрано стала менее важной, ведь все обернулись, чтобы посмотреть, кто припозднился и занял свободное место в ложе Главы Каима.

Запоздалый гость выглядел не так, каким я его запомнил с нашей последней встречи, но все равно я узнал его мгновенно. На нем была безупречная белая форма, которую можно увидеть на королевских похоронных процессиях в старой кинохронике, правда, эта белая ткань была так мастерски украшена вкраплениями алого цвета, что я не сомневался — именно такой она и задумывалась. Под вопросом было лишь то, была ли это настоящая кровь или всего лишь краска. Догадаться было нетрудно.

Великий Герцог Элигор выглядел менее человечным, чем на Земле, но в то же время он меньше походил и на демона, чем в тот момент, когда я болтал ногами в нескольких метрах над полом офиса в Сан-Джудасе, пытаясь вырваться из его крепкой хватки. Его светлые волосы были коротко подстрижены, а лицо казалось более худым и старым, чем в земном облике Кеннета Валда. Скорее фашист-диктатор из выдуманной страны в Северной Европе, чем калифорнийский миллиардер. Человек жесткий и агрессивный, верный своим строгим принципам. Но это точно был он, Всадник Элигор, самый неприятный из всех демонов. Волосы на моем теле встали дыбом. К моему облегчению, я сидел в тени, и моя предательски узнаваемая маскировка не попадала в поле его зрения, пусть он и находился достаточно далеко от меня.

Как и многие другие, я наблюдал, как Элигор располагается на своем месте, и только тогда задумался, где же Каз. Но мое удивление длилось лишь пару секунд, потому что, как только Великий Герцог присел, один из его стражей открыл дверь в ложу, впуская внутрь вспышку из чистого белого золота.

Естественно, это была Каз.

Казалось, будто мое сердце остановилось, действительно остановилось и никогда не начнет биться снова. Выражение лица Каз было пустым и неизменным, словно маска. На ней было длинное красное платье с узорами и вкраплениями белого цвета — наряд зеркально отражал форму ее господина, что было настоящим клеймом собственности помимо того, что страж усадил ее рядом с Великим Герцогом и встал позади нее, как тюремщик.

О, Боже, что творилось с моим сердцем! Все вернулось в один момент, наши отчаянные ночи вместе, месяцы страданий после; лишь остатки воли позволяли мне сдержаться и не кинуться к ней. Публика, все еще перешептываясь, снова обратила взоры на сцену — там опять вступил император, но я не мог отвести взгляда. Не могу даже представить, каково было выражение моего лица в тот момент. Наконец с силой и явным недовольством Вера ткнула меня локтем в ребра, что заставило меня вновь посмотреть на сцену, но еще долгое время я не мог думать ни о чем другом. Я украдкой поглядывал на Каз, но она не смотрела ни на меня, ни на кого-либо другого — даже на выступающих. Она сидела, опустив взгляд вниз, будто напуганная школьница. Элигор не обращал на нее никакого внимания, наблюдая за действием сквозь театральный бинокль.

Хихикание и глумление возобновились, когда певец с надутым горлом снова начал усердно взбираться по нотам своей арии, и было похоже, что он, как никогда раньше, сейчас хотел бы оказаться в другом месте. Свист становился все громче; когда он натуженно сорвался на высокой ноте, из галерки что-то кинули на сцену, но не попали в него. Он изо всех сил старался увернуться и в итоге ушел лишь с мерзким пятном на тунике от комка грязи или экскрементов.

Наблюдая за этим небольшим восстанием, назревавшим в передних рядах, я на мгновение почти забыл о Каз, которая находилась так мучительно близко. Я подумал, что из зала выводят того, кто пытался забросать исполнителя, но гвалт был практически всеобщим. В Театре Диониса разразилась анархия; прозвучало еще несколько нот из арии, и в императора запустили более тяжелым снарядом, который попал ему в живот и сбил с ног. Что-то еще ударило его по голове. По его лицу потекла кровь, капая на белую императорскую тунику. Он весь сжался, стараясь прикрыть голову руками. Усмешки становились все громче, а на сцену в съежившегося певца полетели камни, гнилая еда и даже более неприятные вещи, будто он был приговорен к публичному избиению.

Музыка продолжала играть, но исполнитель уже стоял, опершись на руки и колени, истекая кровью, испуская стоны. Публика кричала, издавая какие-то животные звуки, нараставшие с каждой секундой. Затем все быстро, почти одновременно, замолкли, обращая взгляды на ложу Великого Главы. Каим поднялся; его воронье лицо было искажено гневом, но вместо того, чтобы бранить непокорную толпу, он высунулся из ложи и указал своим длинным, вороньим когтем на исполнителя.

— Поднимайся, несчастный! Кем ты себя возомнил? Тебя