Джал Халгаев - Оскольки

— Он каждый день закрывает глаза на сотни смертей на трактах, так почему же один раз не оказать услугу и мне? Тем более, если ты сама подтвердишь все мои слова.

— Закатай губу обратно, — прошипела я.

— А ты наглая, — его улыбка стала еще шире, — и смелая, раз дерзишь самому бургомистру. Вот такая невеста моему сыну и нужна.

Еще минута прошла, прежде чем до нас дошел смысл его слов.

— Невеста?! — одновременно воскликнули мы с Фальриком.

— Но… отец!

— Во имя всех Садов, сын, — он вновь поднялся на ноги и покачал головой, — уймись уже, наконец, и послушай меня. Я могу прикрыть эти убийства, но изнасилование, увы, нет. Для Правителя это больная мозоль с тех пор, как его дочь взяла банда разбойников на одном из этих самых трактов, и в этом случае он с нами особо церемониться не станет. Но если вот она, — он указал на меня пальцем, — станет твоей женой, то все вопросы сразу же отпадут. Тем более тебе уже давно пора остепениться. Может, хоть молодая и красивая спутница тебя образумит.

Фальрик открыл рот, чтобы возразить, но бургомистр раздраженно махнул рукой, говоря, что никаких возражений от него больше не примет.

— Мне уже шестнадцать, — хрипло отозвалась я, — и для заключения брака вам нужно мое согласие, так?

— Именно.

— И вы надеетесь, что я вам его дам? Вы убили моего отца! И Марту!

— Дашь, — спокойно ответил бургомистр. — Вот посидишь в Каравае дней шесть, и дашь свое согласие как миленькая, в этом я даже не сомневаюсь. А мы тем временем все подготовим. Думаю, пара дней знатной пьянки заставит всех забыть о случившемся и поверить в мою версию событий.

Стражи молча подхватили меня под руки и потащили в сторону огромного круглого комплекса темниц, мрачной тенью нависающего над невысокими черепичными крышами каменных домов.

Я с интересом прислушался к происходящему у входа.

— Держи ее, не отпускай, черт бы побрал эту сумасшедшую девицу!

— Ай, тварь, она меня цапнула!

— Да что ты… Черт! Черт! Чего ты с ней возишься? Садани по башке, и потащили!

— Так этот барский недоносок приказал ж ее не трогать.

— Плевал я на Фальрика и его семейку, мне мое хозяйство важнее!

Глухой стук, крики стихли, и теперь я слышал только топот тяжелых туш по каменному полу темницы и шарканье ног «сумасшедшей девицы».

Я хмыкнул и улыбнулся.

Дура. Когда тебя тащат в клетку, и нет ни шанса выбраться, то упираться бесполезно. Лучше задрать лапки кверху и притвориться сломленным, а потом почикать всех ножичком поодиночке и спокойно смыться. Ну, что поделать, дилетанты есть дилетанты, нет от них спасенья.

Рядом присвистнул охранник. Он саданул короткой дубинкой по решетке, и та отозвалась неприятным визжащим дребезжанием, от которого у меня по коже прошла едва заметная дрожь.

Я поморщился.

— Ты там еще не сдох, бесовское отродье?

— Я сдохну, мой дорогой, только когда на твоей могиле танцевать буду, — лениво ответил я. — И то от радости, уж поверь.

Охранник сплюнул и в который раз нелестно отозвался о моей персоне. Они с напарником со скрипом открыли противоположную камеру и забросили туда кучку тряпья, которая, кажется, и была той тупой упирающейся девчонкой, а затем с грохотом затворили дверь, дождавшись, пока с клацаньем сработает запирающий механизм, и убрались восвояси.

Я вздохнул. Были бы ключи у этих двух оболдуев, я бы давно ушел, но так уж получилось, что все тюрьмы Каравая открывались лишь специальным особым ключом, который при себе носил лишь господин бургомистр, которого я не раз представлял себе дохлым и распятым на ближайшем вурдалачьем кладбище со светящейся табличкой на шее «СЪЕШЬТЕ МЕНЯ, ЕСЛИ СМОЖЕТЕ».

Я приподнялся и глянул на небольшое полукруглое решетчатое окошко, висевшее далеко наверху и едва пропускавшее достаточное количество света.

Раны ныли, но я уже ощущал, как они медленно затягиваются, а синяки постепенно рассасываются, оставляя после себя лишь неприятные красноватые следы.

На улице царило утро. Да, именно царило, потому что сам я никогда не любил солнечный свет. Может, он кому-то и полезен, но только не мне: только мешается да слепит глаза. В общем, одна чертовщина.

Сколько я уже здесь ошиваюсь? День? Два? Пора бы уже уходить, но моя обычно сообразительная башка сейчас напрочь отказывалась придумывать план побега, ограничиваясь мечтаниями об огромной свиной отбивной и паре распутных девиц в лучшем борделе столицы. Что поделать, организм требует своего. Особенно когда мне необходимо мясо.

Пару минут потратив на то, чтобы просто плевать в потолок и смотреть, как прозрачные капли жидкости летят в окошко, прочерчивая идеальную дугу (в этом деле я настоящий виртуоз), я попрыгал на каждой ноге, размявшись, и подошел к решетке.

Эта девчонка первое живое существо, кроме крыс, которыми я питаюсь, умеющее разговаривать, которое я здесь встретил, и так уж получилось, что я ее знал — именно она стояла тогда там, на площади, когда в меня угодил тот проклятый арбалетный болт.

Я поморщился и задумчиво почесал раненный бок.

Интересно, она-то здесь за что? В Каравай просто так не сажают, это уж я по себе знаю, и редко когда выпускают отсюда живым. Спросите, к примеру те скелеты, что до сих пор отсиживают свой срок в стенах этой дрянной влажной темницы, от которой у меня сводит кости.

Я подобрал с пола небольшой угловатый камешек и прикрыл глаз, примериваясь к расстоянию. Честно говоря, в подобных случаях меткостью я никогда не отличался, но сейчас мне невероятно повезло: камень, дважды проскользнув меж прутьев, угодил девчонке прямо в ухо и с поразительно глухим стуком, будто пнули пустую бочку, отскочил в сторону.

Та застонала, ворочаясь, и пыталась прийти в себя.

Наконец, девчонка села, уперлась спиной в каменную стенку своей клетки и притронулась пальцами ко лбу. Она подтянула колени и обняла себя за плечи, дрожа от холода.

Я присмотрелся и удивленно поднял брови. Ее волосы были обрезаны и едва ли доходили до плеч, топоршась почище любого одуванчика, а руки выглядели настолько тонкими и хрупкими, что она навряд ли могла ими кого-нибудь зарезать. Хотя яд — тоже вариант, да и мне ли говорить, сколько существует различных способов убийства. Вот только я никогда не слышал, чтобы в наказание женщинам обрезали волосы — что за бред!

Я постучал костяшкой указательного пальца по решетке, привлекая ее внимание.

— Привет, — шепнул я и кивнул ей головой, косясь в сторону запертой двери.

Услышав чужой голос, она испуганно отпрянула, словно нашкодившая кошка, и уставилась на меня яркими черными глазами, от которых у меня буквально были мурашки по всему телу. Со мной такого не было еще никогда…