Розовое поле - Филип Пулман

–Лучше и быть не могло,—ответила она.

–Пакет с почты ещё при вас?

–Конечно.

Когда автобус отъехал, все четверо: Лира, Ионидес, Аста и деймон-геккон огляделись, чтобы окончательно убедиться, что за ними нет слежки. Никого хоть сколько-нибудь подозрительного в салоне не было.

Лира достала пакет, обвязанный верёвкой и запечатанный сургучом. Её одолевало любопытство.

–Вы знаете, от кого он?—спросил Ионидес.

–Понятия не имею; но адресован королеве. Так что, думаю, он может быть только от Мустафы-Бея.

Она пригляделась к печати на сургуче, сравнив её с отпечатком его кольца на своём пропуске. И да, они были идентичны: две изящно сплетенные арабские буквы.

–Такая же, да?

–Да. Чтобы его вскрыть, придётся сломать печать; но, видимо, так и задумано. Жаль. Над ней основательно потрудились…

Автобус полз по пробкам в окружении плотного потока транспорта. Сломав печать и раскрошив сургуч, Лира увидела, что та скрывала завязанный на верёвке сложный узел. Пока она ослабляла ногтями одну петлю за другой, Ионидес вёл наблюдение за улицей, за всеми, кто входит в салон, за соседними зданиями и за тем, насколько успешно Лира продвигается к цели.

–Может, разрезать?—сказал он наконец.

–Нет. Уже почти всё. Вдруг понадобится верёвка.

–Малкольм бы тоже её прибрал,—сказала Аста.

Лира распутала последнюю петлю, сняла верёвку и, сложив, спрятала в карман блузки. Затем развернула коричневую бумагу и обнаружила внутри другой пакет, с другим адресом: Алеппо, кафе «Марлетто», Мустафе-Бею для мисс Лиры Сильвертонг.

Пока автобус делал очередную остановку, высаживая четырёх пассажиров и принимая трёх, Лира обнаружила, что вместе с этим пакетом внутри лежит записка с оттиснутой на ней красной печатью Мустафы-Бея:

Ваше величество, кем бы ни был человек, отправивший мне для вас эту посылку, он проявил большую находчивость и доверие, которые, надеюсь, будут вознаграждены, когда вы её вскроете. Надеюсь также, что путешествие в Баку было для вас комфортным. С сердечными пожеланиями, Мустафа-Бей.

–Как только окажемся на пароме, в безопасности, я напишу для него отчёт,—сказала Лира.

Второй пакет был запечатан уже не сургучом, а липкой лентой, и жирно надписан чёрными чернилами. Обратного адреса не было. И надпись, и упаковка подталкивали к мысли, что это делалось наспех. Лире пришлось долго отдирать эту ленту, и прежде, чем она развернула пакет, автобус остановился.

–Лучше пока спрячьте,—тихо сказал Ионидес.—Это конечная, паромный терминал.

Все пассажиры уже стояли на ногах, готовые к выходу. У некоторых были чемоданы и рюкзаки: видимо, они тоже ехали садиться на паром. Женщина с двумя маленькими детьми с трудом продвигалась по проходу к дверям, таща сложенную коляску и чемодан; но, когда какой-то мужчина вызвался помочь его донести, она нервно замотала головой. Один из её детей заревел. Мужчина снова предложил помощь, и она, тревожная и растерянная, нехотя позволила ему взять коляску. Люди позади нетерпеливо сгрудились в проходе; водитель оглянулся посмотреть, в чем задержка. Спрятав пакет в рюкзак, Лира откинулась в кресле и стала ждать, когда проход освободится.

Спустя пару минут другие пассажиры разошлись, а Лира с Астой и Ионидесом осталась стоять у терминала Новой Транскаспийской паромной компании. Пакет, так до конца и не вскрытый, лежал благополучно в её рюкзаке.

Оливье Бонневиль всё ещё залечивал раненого деймона и свою уязвленную гордость, живя у нунция в Алеппо под арестом. Так он представлял это сам: в реальности нунций был бы только рад избавиться от никчёмного мальчишки. Зато у Бонневиля был удобный предлог пока что избежать рисков, которые принесло бы ему освобождение. У него было трехразовое питание и комфортная комната, где он и проводил почти всё время наедине с алетиометром.

Ему удалось узнать много интересного—начиная с того, что девушка покинула Алеппо и двигалась на восток. Вот только новый метод всё время что-то сбивало с толку: либо тот был принципиально неспособен работать более чем в трёх измерениях, либо Бонневиль был сейчас не в той форме, чтобы им пользоваться. Последняя возможность представлялась ему столь абсурдной, что он сразу её отмёл и вспомнил про том «Alethiometrica Explicata» Спиридона Трепки, украденный им из библиотеки монастыря Святого Иеронима перед отъездом из Женевы. Он позволял получать от прибора сведения, избегая тошноты.

Трепка был ограничен и поверхностен, но, в доступных ему пределах, точен; и, хотя Бонневиль уже слегка утратил технику, следить с его помощью за путешествием Лиры было куда легче, чем используя новый метод. Вероятно, от пинка девушки пострадал его вестибулярный аппарат; или же сломанное крыло деймона нашло отражение в его психике: да, именно так. Когда оно заживёт, новый метод покажет всю свою силу. Как минимум, он всегда знал, где Лира находится. С этим тоже не всё было гладко—но пока неважно.

Другой сферой его интереса были Женева и Магистериум. Следить за этим издалека было даже отчасти досадно: он видел, что складывающаяся там обстановка порождает атмосферу, в которой он и его особые таланты могли бы блестяще расцвести.

Деламар наращивал свою власть очень искусно и деликатно: мало кто за пределами свежесозданного Высшего Совета обращал внимание, что полномочия его главы мягко, но неуклонно расширяются. Сам же Совет был настолько удовлетворён, как быстро, чётко и эффективно теперь всё делается, что все без исключения его члены поддерживали Президента. Помогало и то, что каждого он тактично вознаграждал: новая часовня здесь, творческий отпуск на средиземноморском курорте там, молчаливое понимание семейных проблем где-то ещё. Всех деталей Бонневиль разглядеть не мог, но общее развитие событий понимал очень чётко.

Для погружения в политику Высшего Совета он использовал новый метод; к его радости, оказалось возможным изучать её достаточно полно, не испытывая при этом тошноты. Разобравшись в многообразии составлявших Совет личностей, Бонневиль отложил древний том «Alethiometrica Explicata» и вернулся к более привычной практике.

Осторожно, короткими урывками, открывая понемногу щёлочку и отступая, как только его зрение начинало плыть, а голова кружиться, он изучал одного за другим людей, входивших в возглавляемый Деламаром совет. Пару из них он раньше видел, других знал по именам, а некоторые были ему совсем незнакомы. Стало более или менее ясно, что всего их двадцать четыре; что заседают они раз в месяц в La Maison Juste, и что те, кто живёт и работает за границей и не в состоянии приезжать ежемесячно, могут назначать представителей, имевших, впрочем, лишь совещательный голос. Вникнуть как следует в их дебаты прежде, чем новый метод даст сбой, Бонневиль не успевал; Трепке же подобные детали были недоступны.