Княжна из трущоб. Пропавшая наследница - Рина Вергина

Ванька заметил это, хмыкнул и отломил от своего куска небольшой кусочек. Важно протянул мне.

— Да что ты… сам ешь, — замахала я руками.

— Бери, коли дают, — сказал он тоном, не терпящим возражений.

С этим не поспоришь. Я взяла кусок и почувствовала, как по горлу прокатился тёплый комок. Ничего вкуснее в жизни не ела.

— Где можно работу найти? — спросила я, жуя булку.

— А что ты умеешь? — Прасковья прищурилась.

Я задумалась. Что я умею в этом мире? Счет знаю. Грамоте обучена. Но кому здесь это нужно?

— Торговать могу, — ответила уверенно.

— Торговать? — Прасковья хмыкнула. — Чем? Тряпьём? На рынке свои торговцы, чужаков не пустят. Пирожками разве что. Бабы у нас с корзинами ходят. Закупают у пекаря на Солянке и разносят по улицам. Деньги-то есть? — хитро глянула она.

— Есть немного, — произнесла я с вызовом.

Прасковья рассмеялась.

— Не бойся. Никто твои вещи не тронет. Мы за своих горой. Ладно. Засиделась я. А за болтовню денег не платят.

Она тяжело поднялась и вышла из каморки. Я посмотрела на Лизу с притихшим Ванькой.

— А где эта… Солянка? И где мне корзину купить?

Ванька прищурился, глядя на меня снизу-вверх.

— Дашь копейку — всё здесь покажу.

— По рукам, — я протянула ему ладонь.

Он важно выпрямился и положил свою грязную ладошку в мою, пожимая совсем по-взрослому.

— Тогда пошли, барышня.

Мы вышли из сырого подвала на серый утренний свет Хитровки. Ванька шагал впереди, уверенно петляя между лужами и кучами мусора. Несмотря на свои семь-восемь лет, он двигался по трущобам как настоящий хозяин.

— Вот сюда не ходи одна, — показал он на тёмный проулок. — Там Сенька-нож держит, может и обчистить. Или ещё чего… похуже. А на Солянку лучше через Яузский мост, там безопаснее.

По дороге он болтал без умолку: где дешевле купить корзину у старьёвщика, у кого можно взять пирожки в долг и как правильно кричать, чтобы покупатели останавливались.

На Солянке, возле большой пекарни, от которой вкусно пахло свежим хлебом и жареным луком, Ванька помог мне сторговаться. Я отдала последние деньги и получила крепкую плетёную корзину и первую партию пирожков — с капустой и картошкой. Запах был таким соблазнительным, что у меня закружилась голова.

— Помочь тебе торговать? — спросил Ванька с невинным видом. — Только с тебя доля.

— А ты не пропадёшь, — засмеялась я. — Договорились. Возьму тебя с собой. А торговать начнём по Сергиевской улице. Там, где особняк князя Оболенского.

Мы торговали пирожками уже целую неделю. Благодаря Ваньке дело шло на удивление бойко. Малец умел делать такие умильные глаза и говорить тоненьким голоском: — Барин, купите пирожок! Сладкий, горячий… для барышни вашей!

Мужики таяли. Бабы совали ему копейки, причитая, какой он худой и бледный. А он, хитрец, только глазами хлопал.

Вечером мы возвращались в ночлежку, и я считала копейки.

Часть — на завтрашние пирожки. Часть — на чёрный день. И долю Ванечке — отдельно. Он их прятал в тряпицу, за пазуху, для матери.

Но однажды, вместо того чтобы забрать свои медяки, он выложил передо мной два кредитных билета.

— Откуда? — нахмурилась я.

— Так от барина, что тебя так долго разглядывал, — хитро подмигнул Ванька. — Ты ему ещё улыбнулась.

Да я всем улыбалась. С хмурым видом много не наторгуешь.

И да, был сегодня один господин с окладистой бородкой. Уж слишком долго мои пирожки разглядывал. А потом ещё предложил в парке прогуляться. Я, конечно, вежливо отказалась. Но Ванька заболтал его, сторговал с десяток пирожков, а потом быстро увёл меня, чтобы барин не передумал.

А оно вон как…

— Ты у него кошелёк украл? — я грозно сузила глаза.

Ванька отвёл взгляд.

— Не последние, — буркнул. — По нему видно, что хорошо живёт. А у меня мамка болеет. Ей доктора надо.

Лиза и правда за неделю заметно сдала. Кашляла постоянно, куталась в шерстяной платок. Заказов у неё было мало. Швея из неё хорошая, но кто в трущобах закажет платье? Только подёнщина — штопать дыры на чужих портках.

Я долго смотрела на два кредитных билета. Внутри всё скребло от отвращения.

Ворованные деньги. Грязные. Но… если не купить лекарство сейчас, Лиза может просто не встать с постели. А Ванька — единственный, кто пытается её спасти.

Я тяжело вздохнула.

— Пообещай, что больше так делать не будешь. Иначе я больше никогда не возьму тебя с собой.

Ванька скуксился.

— У меня мамка болеет… — протянул и всхлипнул.

— Если тебя поймают, твоей маме будет некому помочь. Ты у неё один. Защитник и опора.

Ванька шумно выдохнул. Упрямо сжал губы. Вижу, слова мои до него доходят, но соглашаться с ними не спешит.

— Ладно. Эти возьмём. Завтра купим Лизе лекарство. А ты… больше не воруй. Обещаешь?

Ванька нехотя кивнул.

На следующее утро мы с Ванькой отправились в аптеку на Покровке. Аптекарь, сухой старичок в круглых очках, долго расспрашивал про кашель, потом выдал пузырёк с микстурой и пакетик порошка от «грудной болезни». Стоило это почти четыре рубля — почти все наши «нечестные» деньги. Я отдала их без сожаления. Но на душе всё равно мерзко. Краденые деньги есть краденые. Что бы я себе ни говорила.

Лиза, когда мы принесли лекарство, расплакалась. Сначала брать не хотела — всё выпытывала, откуда деньги. Ванька, не моргнув глазом, соврал, что нашёл. Я подтвердила, скрепя сердце. Лиза обняла Ваньку, потом меня и шептала «спасибо» так, что у меня самой ком к горлу подкатил.

Но когда мы вышли на улицу, Ванька вдруг остановился и серьёзно посмотрел на меня:

— Ксюш, а давай лучше на другую улицу ходить? Вдруг тот барин вернётся. И лакеи у княжеского дома уже косо смотрят. Пойдём к Ильинке — там народу больше.

Я покачала головой. Надежда за неделю почти истаяла: из особняка Оболенских почти никто не выходил и не входил, кроме старого слуги с заднего хода. А тот на все мои попытки подойти смотрел с таким пренебрежением, будто я была грязью под его