Элизабет Хэйдон - Элегия погибшей звезды

Он увидел, как поморщилась Рапсодия, и ощутил удовлетворение, смешанное с виной.

— Так что, — продолжал он, — хватит читать мне наставления об опасностях игры с магией, которой я не понимаю. Отдай мне перевод. Уверяю, я буду обращаться с ним более ответственно, чем ты со своей жизнью.

— Я… я не могу…

— Конечно можешь. Задай себе вопрос: зная, что в моем распоряжении вся библиотека Гвиллиама в Илорке и у меня есть множество болгов, способных в ней работать, какой вариант предпочтительнее — отдать мне перевод или заставить экспериментировать, не имея общего руководства? Конечно, ты можешь бросить все это, — он презрительным жестом обвел пещеру, заполненную сокровищами, отобранными у моря, — и вернуться со мной в Илорк. Тогда ты сможешь наблюдать за ходом работ и тем, как используется переведенный тобой манускрипт.

— Нет.

Охваченный яростью Акмед схватил ее за запястье, она инстинктивно отшатнулась, но остановилась, ощутив силу его руки.

— Ты приносишь в жертву свои долг Дающей Имя, неужели ты не понимаешь? — тихо проговорил Акмед, глядя в ее зрачки с вертикальным разрезом. — Ты обещала мне в Яриме, когда я оказал тебе и тамошнему бездарному герцогу довольно серьезную услугу, что поможешь мне с этим проектом. Если ты сейчас откажешься, получится, что ты солгала. Ты не исполнишь данное тобой слово. Нарушишь клятву всегда говорить правду — и перестанешь быть Дающей Имя.

На лице Рапсодии появилось ожесточенное выражение, и она попыталась высвободить руку.

— Что ж, так тому и быть, — задыхаясь, проговорила она, безуспешно пытаясь выдернуть кисть из цепких пальцев Акмеда. — Если я готова умереть, чтобы помешать тебе построить Светолов, что для меня лишиться предназначения?

Акмед отшвырнул ее руку.

— Повторяю, ты не сможешь мне помешать! — рявкнул он. — Зато ты теряешь единственный шанс сделать процесс более безопасным. Пусть это ляжет тяжким бременем на твои плечи.

Он повернулся к ней спиной и направился к туннелю, ведущему наружу.

Глаза Рапсодии широко раскрылись, изумрудная радужная оболочка посветлела, приобретя цвет весенней травы. Акмед успел краем глаза уловить изменение. Он вспомнил, что это обозначает: Рапсодия чего-то боялась.

Он обернулся и открыл рот, чтобы спросить, что ее напугало.

Но не успел этого сделать, поскольку увидел, как окрашенная кровью вода хлынула на пол каменной пещеры у ее ног.

И мир вокруг изменился.

Рука Рапсодии метнулась к животу, лицо исказилось, она согнулась. С ее губ сорвался крик боли, и она протянула дрожащую руку, чтобы опереться о стену пещеры.

Акмед вдруг ощутил ледяной холод, тепло разом вытянуло из туннеля. Его гнев исчез, голова слегка закружилась. Он схватил Рапсодию за руку и обнаружил, что ее тело стало холодным, словно погас горевший в ней огонь стихии.

Воздух наполнился разрядами статического электричества, и в ореоле ярких искр появилась драконица, скользившая по горе серебра, словно жидкая молния. Ее удивительный голос отразился от стен пещеры.

— Прелестница?

Рапсодия пыталась устоять, но ноги у нее подкосились, и она соскользнула на пол. Она открыла рот, чтобы заговорить, но с ее губ сорвался стон боли.

— Твой муж уже совсем рядом, — сказала Элинсинос, и ее голос прозвучал спокойно и решительно, но Акмед заметил страх в ее фасеточных глазах. — Я почувствовала его появление на берегу реки, примерно в лиге отсюда.

Глаза Рапсодии встретились с глазами короля болгов.

— Кринсель, — прошептала она. — Пожалуйста.

Акмед с трудом проглотил горечь, слегка сжал ладонь Рапсодии, затем выпустил ее и, наклонившись, обмакнул край своего плаща в ее кровь. И помчался к выходу из пещеры.

Повитуха сидела у входа в логово. На болгише Акмед приказал ей бежать в пещеру и помочь Рапсодии. Поскольку в этом языке было много горловых звуков, сейчас Акмеду было легче говорить на нем. Когда женщина скрылась в мерцающем сумраке туннеля, Акмед втянул в себя воздух, сделал несколько шагов подальше от входа и поднял край плаща так, чтобы его подхватил ветер.

Он подождал, когда ветер унесет запах крови, повернулся и поспешил обратно в логово драконицы.

В двух милях от пещеры склонившийся над водой притока Тарафель Эши резко выпрямился. Он стряхнул ледяные капли на оттаявшую всего на несколько недель землю и провел рукавом по лицу, чтобы вытереть нос и глаза.

Дракон в его крови проснулся. И незначительные и совершенно незаметные детали окружающего мира вдруг обрели удивительную четкость и выросли до гигантских размеров. Теперь Эши воспринимал мельчайшие нюансы: тончайшие лучики света и едва слышные звуки, издаваемые всем, что живет под солнцем. Каждая пожухлая травинка под каждым лишенным листвы деревом, каждое перышко всех птиц, пролетавших у него над головой, каждая заиндевевшая ветка кустарника предстали перед его мысленным взором — точнее, перед взором древнего существа, обитавшего в его крови.

И он узнал капли крови, принесенные ветром, узнал с такой же уверенностью, как свое имя.

Более того, там была кровь, смешанная с ее кровью, эхом напомнившая ему о своей крови.

С помощью драконьего чутья Эши мгновенно оглядел участок земли между рекой и пещерой драконицы.

«Две мили полета ворона, — подумал он, подавляя нахлынувший страх. — И по меньшей мере десять миль, если он перейдет реку в удобном месте и минует самые заросшие участки девственного леса, где не было даже звериных троп и где до сих пор лежал глубокий снег».

На мгновение изображение леса вокруг него превратилось в карту препятствий, отделяющих его от сокровища: глубокие овраги и поросшие лесом пригорки, холмы и впадины, перегородившие его путь и местами покрытые толстым слоем снега, на который у оттепели пока не хватило сил.

Но потом чутье дракона многократно усилилось. Более того, оно перестало быть просто чутьем, натура дракона взяла свое, внутренняя борьба прекратилась, мир вокруг обрел новые черты. В его сознании, словно след путеводной звезды, пролегла тропа, ведущая к пещере Элинсинос.

По мере того как змеиная сторона его натуры брала верх, Эши чувствовал, как ослабевает его внутренний контроль, и дракон обратился к энергии стихий, находящихся рядом.

Его тело оставалось человеческим, хотя сознание полностью стало драконьим. Он побежал прямо на стену деревьев, отделявшую дракона, воцарившегося в его душе, от сокровища.

От его жены и неродившегося ребенка.

— Согнитесь предо мной, — прозвучал удивительный голос, идущий из глубин его души.

И земля повиновалась ему.

Деревья сгибались под бешеным ветром, и их стволы раздвинулись, позволив ему пройти. Плотные заросли засыпанного инеем кустарника склонились перед ним, повинуясь стихии земли, с которой были неразрывно связаны. Лес неожиданно затих, казалось, он затаил дыхание, позволяя человеку, черпавшему энергию из первородных стихий, пронестись сквозь чащу словно ураган.