Погасший очаг - Алекс Эвейкин
Вера Дмитриевна нашла меня в кухне уже в густых сумерках. Я сидел у холодной плиты перед снятым со стола чугуном щей, не решаясь ни греть его впустую, ни выплеснуть.
— Сегодня в доме впервые за восемнадцать дней не садились за стол, — произнесла Вера от порога, прижимая к локтю папку. — Я записала это отдельной строкой, потому что за восемнадцать суток это единственная перемена у вас, которую я могу объяснить.
Я поднял голову от плиты. Вера смотрела не на меня, а на остывший чугун, и голос её звучал сухо и отчётливо:
— Князь Михаил, пересказывать протокол я не обязана и содержания бумаг вам не назову. Скажу лишь то, на что имею право сейчас: сегодня в этом доме подписали три бумаги. Одну подписал председатель, вторую — я как свидетель при вручении.
За стеной прошаркал Аникей, а со двора сквозь ставню донеслись глухой перестук копыт по сырой земле и скрип воротной петли. Я поднялся с табурета:
— А третью кто подписал, Вера Дмитриевна?
— В третьей стоят строки, которых вы не диктовали, и подписали её не вы и не ваша матушка, — раздельно произнесла Вера. — Пока она не в моей графе, я могу сказать вам об этом. Позже она окажется в графе через уезд, и тогда мне говорить будет уже нельзя.
Её шаги быстро стихли на лестнице, скрипнула третья ступенька сверху, а я через чёрное крыльцо бросился во двор к конюшне. Внутри пахло прелой соломой и дёгтем, но крайний денник Сашиного вороного был пуст, а с кола исчезли строевое седло и уздечка. В дверях с роговым фонарём показался встревоженный Аникей Прохорович:
— Уехали его сиятельство, минут десять как за ворота вышли! Велели передать, буде спросите: к Чёрному Броду в ночную смену до света, Кондрату Ильичу подсобить после дневного боя.
Я постоял перед пустым стойлом, сжимая бинты: скакать следом в темноту и устраивать допрос при артели было нельзя. До испытания оставалось одиннадцать дней.
Вороной вернулся в четвёртом часу, ещё до света. Лёжа без сна у себя наверху, я услышал под окном чавканье грязи и тихие, бережливые шаги брата по галерее — и в ту же минуту карта у меня под рёбрами дрогнула впервые. Ничего не оборвалось и не погасло: просто знакомое как своё сердце Александра на несколько ударов ушло вбок и вернулось, но встало уже чуть в стороне от остальных — от матери, Софьи и меня, — точно родной человек в тёмной комнате молча переступил на соседнюю половицу. Я слушал его до самого рассвета, и больше оно с этого нового места не тронулось ни разу.
Глава 23. Малый огонь
Часа в четыре утра, так и не сомкнув глаз после тихого шага брата по галерее, я спустился в пустую кухню и написал перечень того, чего сделать не могу. Чистой бумаги в доме на такие дела не переводили, поэтому я разгладил на краю стола оборот мерочного листа Гаврилы Ильича — с лицевой стороны там угольком стояли размеры заслонки — и взял огрызок карандаша, которым мать помечала расходы. Сальную плошку зажигать не стал: придвинулся к серому цокольному оконцу и вывел в сумерках три строки.
Печь. Не мне. Мазать под и проходить трубу вторым проходом умеет один человек в уезде, и он уже живёт у нас за буфетной.
Бумага уездного суда. Не мне. Её пишут в городе люди, которых я не знаю, по представлению, оставленному без имени.
Одиннадцать тысяч четыреста к тридцатому числу. Не мне. Их в доме нет и не будет, хоть я на голове стой.
На этом месте грифель замер. В первой жизни я такие списки составлял раз в квартал и любил их до неприличия: выпишешь всё, что душит, посмотришь со стороны — половина оказывается чужой заботой, а из второй половины треть решается одним звонком. Это работало сорок лет. Я довёл способ до искусства и в семьдесят остался с аккуратным блокнотом и полным отсутствием людей, которым можно позвонить.
Здесь звонить было некому, и половина сама не отваливалась. Я перечитал три отказа и приписал четвёртую строку — чужую:
Чтобы никто не пострадал.
Сказала это вчера на нижней ступеньке десятилетняя девочка, которой объяснили условие досрочной меры. Софья выслушала казённую угрозу до конца, села рядом и выдала решение в одну строку, как выдают те, кто ещё не знает, что задача безнадёжная.
Так. Спокойно. Что у нас по этой строке. У Брода двадцать первый год стоит артель, которая вчера впервые встретила тварь при солнце. В деревне сорок дворов, три уже заколочены досками, а между водой и крайними плетнями — луг, дорога и ничего. Кого на это посадить? Тебя, Алексей. Больше некого, и это единственная хорошая новость за весь месяц. Я сложил мерочный лист вчетверо, сунул в карман и вышел на двор, потому что светало.
Брата на дворе не оказалось. За двадцать дней такого не случалось ни разу: Саша выходил с зашитым боком, выходил после ночи у Брода, выходил даже в утро комиссии. Один раз он выскочил, не успев затянуть ремешок на голенище, весь час гонял меня так, а мне досталось отдельно за то, что я заметил и посмотрел. Сегодня площадка пустовала, и только на колоде у сарая сидел Стёпка, обхватив босые щиколотки в речной глине.
— Доброго утра, ваше сиятельство! — окликнул мальчишка бодро, спрыгивая на землю. — Я короб с