Сломанный мир - Анна Мори
Им довелось присутствовать на празднике Семи Осенних Трав. Он проходил вечером в саду дворца. Придворные опускали на воду разноцветные бумажные фонарики и венки, сплетенные из осенних цветов и трав – колокольчиков, клевера, серебристых колосков мисканта, – и, соревнуясь в стихосложении, по очереди читали короткие импровизации, проникнутые подобающей моменту легкой печалью. С любопытством и легким презрением глядя на все это, чхонджусцы вполголоса переговаривались:
– Неужели генерал хочет превратить нас в семенящие копии этих полумужчин? Никогда не будет между нами мира. Они и через сотню лет будут называть нас варварами.
– Может, стоит кое-чему поучиться, чтобы нас перестали называть так? – с раздражением бросил Гэрэл.
Но он и сам уже видел, что солдаты правы: понимание между их народами не придет и через сотню лет.
Ему и самому этот праздник и поведение придворных казались чудовищно искусственными, но вместе с тем он был способен оценить красоту ночи и идущей на убыль желтой луны, горьковатый запах сада, которого только-только коснулось увядание. Ему нравились бумажные фонарики и то, как их разноцветные огни отражаются в черной воде ручья. В Юйгуе тоже была традиция запускать фонарики на воду или в небо, загадывая желания. Но в Чхонджу жизнь всегда была проще и суровее, и самые утонченные развлечения, которые знали его солдаты – скачки, стрельба по уткам и выпивка…
Он уже научился неплохо понимать на слух язык Рюкоку, но смысл стихов, где множество метафор наслаивалось одна на другую, чаще всего ускользал. Но когда один из придворных опустил на воду венок и произнес:
Мне бы выткать за короткую жизнь на ткани цветок,
хотя бы простую полевую космею…
…а следующий – красивый, с тревожными глазами в густых, как еловые лапы, ресницах – ответил ему:
Но когда мои годы осыплются подобно осенним листьям,
станет эта космея частью общего узора,
или ветер спутает нити и унесет?
Гэрэл понял смысл, и ему понравилось стихотворение. Но другие придворные неодобрительно качали головами – здесь предпочтение отдавали изящным стихам без особого смысла про цветы или дождь; красота простоты и искренности была не в моде при дворе.
– Эти стихи прекрасны, мой дорогой Асикагэ, – сказал с искренней теплотой хорошо знакомый Гэрэлу голос. – Нелегко будет достойно вам ответить, но я попробую.
И император – разумеется, это был он, единственный из присутствующих, чье лицо закрывала ткань – прочел:
На мою могилу падает снег – это приходит зима,
и лишь над твоим домом все льет дождь и кружатся листья –
неделю за неделей, месяц за месяцем.
Придворные почтительно захлопали, хотя стихотворение было таким же мрачным и простым, как предыдущее, и так же выбивалось из атмосферы праздника. Юноша с красивыми глазами посмотрел на императора с признательностью и тут же придумал ответ:
Мне бы голос, чтобы напомнить тебе о весне.
Мне бы руки, чтобы сплести венок из первоцветов.
Но нет ни голоса, ни рук.
Юкинари ответил так:
Как смеют магнолии весной
цвести так безжалостно радостно,
словно в мире нет ни печали, ни смерти?
Гэрэл подумал, что их обмен стихами о смерти прозвучал почти как диалог, вырванный из какой-то собственной, неизвестной остальным слушателям истории, и вдруг почувствовал к юноше что-то вроде зависти.
Какой-то другой придворный уцепился за слова «весна» и «цветы» и прочел на эту тему что-то красивое и пустое. Так же поступил и следующий. Скоро Гэрэл устал от бесконечного чередования времен года и перечисления растений, названия которых, как он знал, все равно не запомнит, и перестал следить за нитью этой беседы-состязания.
На этом празднике Гэрэл впервые увидел женщин с другой половины дворца. Да – в Рюкоку все-таки имелись женщины. Они постоянно прятали лица за веерами и так же густо белили их, как служанки, и были такими же робкими. Присутствовали на празднике лишь потому, что так велела традиция, и почти не открывали рта – а если все же приходилось, говорили о себе «ничтожная». Изящество здешних красавиц больше походило на хрупкость смертельно больных, их нарочно учили разговаривать умирающим шепотом, и, похоже, даже выглядеть слишком здоровой считалось неприличным. Их переносили по саду в портшезах, и Гэрэл быстро понял, что женщины не то чтобы не хотят, а, скорее всего, просто не могут передвигаться самостоятельно. Когда девушка при поддержке слуг выбиралась из портшеза и становилась на колени, чтобы опустить на воду венок или фонарик, из-под многослойных шелков показывались ножки, такие крошечные, что уместились бы у него в ладони… Да, ему это не померещилось: здесь все еще была жива древняя юйгуйская традиция бинтования ног, от которой в самом Юйгуе давно отказались по причине ее дикости. Он живо представил себе незаживающие гноящиеся ступни этих женщин. Что должно быть в голове у здешних мужчин, чтобы чувствовать что-то кроме жалости к этим искалеченным, беспомощным, бессловесным созданиям – теням живых людей?
Гэрэл осознал, что император был прав, сказав, что идея брачного союза изначально обречена на неудачу. Принцесса Ильджон действительно не выжила бы в этой клетке; она была куда мягче дерзкой Джин-хо, но даже ее терпение и кротость имели предел.
Это был один из редких моментов, когда он подумал о соотечественниках – этих грубых, не мысливших себя без выпивки и драк, уставших от бесконечной войны людях – почти с теплом.
Ему вдруг захотелось поговорить обо всем этом с Юкинари. Он увидел, что тот – одетый, как всегда, во что-то изящное: парча, узор из чернильных хризантем, жемчуг и серебро вышивки – в окружении группки придворных стоит неподалеку. Гэрэл понимал, что пока праздник не закончится, им, скорее всего, удастся переброситься лишь парой фраз, но все равно решил подойти к императору. Поздоровался.
– Как вам праздник? – приветливо спросил Юкинари. Гэрэл не видел его лица за тканью, но надеялся, что тот в самом деле рад его видеть.
– Я не понимаю, как один и тот же народ может так тонко чувствовать красоту мира и вносить во все столько искусственности, – честно сказал Гэрэл, все еще думая об искалеченных ногах под крошечными вышитыми ботиночками.
Юкинари неопределенно кивнул,