Клеа и месть призраков - Эвелин Бризу-Пеллен

– Такси и все, такси и все…, – повторил Лиам как-то очень тоскливо. – Вот приду я в полицию, расскажу историю с зубом. И ты думаешь, меня отпустят? Никто не спросит, откуда мне известны такие подробности? Да я навсегда останусь в этой полиции.

– Не хочешь помочь, так и скажи!

Впервые я увидела – Лиам замкнулся. Огонёк, который всегда мерцал у него в глазах, погас. Мне стало не по себе от выражения его лица.

– Я подумаю, – тихо проговорил он.

И ушёл, не прибавив больше ни слова.

Лиам рассеянно поглядывал по сторонам. Наезд Клеа его ранил. Глубоко. Всерьёз. Разве она с ним разговаривала? Она им распоряжалась! Он и так всегда ставил её на первое место. Но чтобы ей было до такой степени на него наплевать? Наплевать на то, что он может навсегда остаться в мире живых? Больно узнать об этом. Поначалу Лиам, был для Клеа спасательным кругом в океане страха, который буквально захлестывал её, она за него держалась, чтобы не утонуть в тоске и отчаянии. Но теперь, как видно, справлялась сама.

Клеа думала только о себе, она больше никого вокруг себя не видела. Считала, что ему не грозит никакой опасности, потому что ей так спокойнее. Но он-то знал, что каждое путешествие для него риск: он может никогда больше не вернуться в Особняк. Он всегда знал: Клеа нуждается в его помощи. Наверное, это ему и помогало. Но теперь она ясно дала понять, что он ей больше, чем безразличен, главное для неё – отомстить убийце.

И он может её понять.

Распутать этот клубок чёрной злобы необходимо. Ради справедливости. Преступление не может остаться безнаказанным. Ну и, конечно, интересно узнать, что покажет тест ДНК и кому принадлежит этот самый зуб.

Уже стемнело, а Лиам никак не мог придумать ничего толкового. Письмо?.. Оно бы помогло, если бы написала его сама Клеа. Но сейчас написать его мог только он, Лиам, и графологический анализ сразу выявит, что Клеа не имеет к нему никакого отношения…

Совсем стемнело. Особняк погрузился в сон, Лиам провёл по волосам хрустальным гребешком, который пропел ноту си бемоль, сообщив шофёру такси, что Лиам сейчас выйдет. Гребешок Клеа издавал немного грустную ноту ля, а гребешок Хоэля весело распевал фа.

Порш уже стоял у ворот. Рыжеволосый здоровяк так обрадовался Лиаму, что даже вышел ему навстречу.

– Давно я тебя не видел! – Он широко распахнул дверцу. – Если монсеньёр соблаговолит…

Лиам от души расхохотался.

– Здравствуйте, здравствуйте! Как поживаете?

– Как всегда хорошо, когда есть, чем развлечься.

– Очень рад быть для вас развлечением. Вам их не хватает? А ведь немало обитателей Особняка пользуются вашими услугами? Главный врач Граф? Рауль?

Водитель с улыбкой покачал головой.

– Пользуются в основном те, что приезжают. А выезжаешь куда-то только ты один.

– Неужели? – Лиам уселся на белое кожаное сиденье сзади. – И все ездят на вашем белом порше?

– Да, на порше, – согласился водитель, садясь за руль. – Но я узнал, что вот-вот появится новая модель. – Он расплылся в счастливой улыбке. – Обожаю автомобили. Я, понимаешь ли, на особом положении… Имею возможность подглядывать за конструкторами. Познакомился с самыми первыми набросками, когда модель только задумывалась.

– Выходит, призрачное состояние имеет свои достоинства. А по своей профессии вы имели отношение к автомобилям?

– Ещё какое! Работал личным водителем у очень большого начальника.

Лиам был уверен, что непременно заснёт, как только они тронутся с места, но продолжал разговор, надеясь, что рыжий забудет опустить между ними стекло, и он увидит дорогу, по которой они поедут.

– Я только сейчас сообразил, что даже не знаю, как вас зовут.

– Меня зовут Архангел, – ответил водитель. – Но это, безусловно, большое преувеличение.

– Преувеличение чего?

– Значения. Принято считать, что архангел Михаил взвешивает души во время Страшного суда. Но моя работа ничего общего с этим не имеет, я просто-напросто привожу в Особняк светлые души, которым трудно смириться с собственной смертью, чтобы не бродили по свету, как потерянные. Я даже не знаю, предусмотрен ли Страшный суд и конец света, потому что с концом каждого из нас наступает и конец света.

– Вы хотите сказать, что мир начинает существовать, когда ты осознаешь, что существуешь? – удивился Лиам. – А когда теряешь это понимание, он исчезает?

– Да, со смертью исчезает… Только не для людей вроде тебя и меня, которые продолжают его иногда навещать.

– Значит вам поручены призраки, которые сохранили свою душу. Других привозит в Особняк фургон. А вы знакомы с его водителем?

– Шапочно. Его зовут Жнец… Куда едем сегодня?

– Мне бы на какую-нибудь мусорную свалку.

Архангел усмехнулся.

– Выиграл билет в райские кущи на мусорных горах?

И они оба засмеялись.

Как Лиам ни старался, он заснул и сам не заметил как. Когда он открыл глаза, машина стояла возле мусорной кучи на свалке.

– Монсеньор изволил приехать, – сообщил водитель. – Засаленные бумажонки, консервные банки, рваные тряпки, всевозможные отходы, железные кровати, драные кресла – все в вашем распоряжении… Что вам нужно для счастья? Выбирайте!

– Мне нужно найти… – Лиам вышел и обвёл глазами мусорную гору. – Вот! Вот это мне подойдёт.

Он подошёл к разбитому цветочному горшку и выбрал самый большой обломок. Потом отыскал осколок стекла.

Когда-то давно, ещё до того, как люди изобрели бумагу, они писали не только на папирусе или пергаменте, которые стоили очень дорого (особенно папирус, ведь его приходилось вывозить из Египта), они обходились по-другому. Греческие домохозяйки как-то записывали покупки, горшечники – разбитые по дороге горшки, мальчишки, которые звали приятеля в гости, не пользовались пергаментом, – они писали на глиняных черепках, и назывались они у греков «остракон». Спасибо, мамочка![11]

Лиам вовремя вспомнил о черепках, на них можно только царапать печатными буквами, и любой графолог зубы сломает (очень кстати о сломанных зубах), разбираясь, кто там их царапал. Никто не сможет доказать, что писала не Клеа.

Понятное дело, романа на черепке не напишешь. Чем короче, тем лучше. Лиам ограничился следующим сообщением:

Довольный собой Лиам снова сел в такси и попросил водителя отвезти его в полицейский комиссариат в Бресте.

Когда он снова открыл глаза, вокруг темно, и такси стояло в каком-то углу, подальше от фонарей. Разумная мера: в машине-призраке Лиама не видно, и, если он выйдет из такси, то появится словно