Луна в тумане - Генри Лайон Олди

До очередного шлёп-шлёп-шлёп.

— Вот мерзавцы! — с чувством сказал секретарь Окада.

— Кто? — затаив дыхание, спросил я.

— Кто же?! — выдохнули все.

Волей случая в данный момент я оказался в канцелярии, рядом с секретарём. Волей того же случая здесь оказались архивариус Фудо, старший писец Шиничи, дознаватель Курода — и ещё куча служилого народа, отчего канцелярия стала похожа на бочку, набитую квашеными карпами вперемешку с рисом, предназначавшимися для дешёвого рыбацкого суши[1].

Да, таким карпам не выйти в драконы.

Случай назывался годовым жалованием. Его нам выплачивали частями, три раза в год. Интерес собравшихся заключался не в самом жаловании, — я, скажем, получаю пятьдесят коку[2] риса в год, и это не изменишь, хоть ночуй в канцелярии! — а в ценах на рис, которые плясали, как танцоры в «день поминовения».

Ещё раз: мой доход — полсотни коку риса. Ещё доплата за вредность в размере примерно десятины. Прибавим сюда жалование отца, самурая ночной стражи, пусть оно и меньше моего. Прибавим и жалование Широно, моего помощника, — он живёт с нами и доходы складывает в общий котёл. Да, это уходит на шесть человек нашей семьи, включая служанку О-Сузу, и всё равно — зачем нам такая прорва риса? Нельзя жить одним рисом. Мы нуждаемся в овощах, рыбе, чае, одежде, досках для ремонта дома, масле для светильников, лекарствах, если кто-то заболел…

Поэтому трижды в год моё драгоценное жалование выезжает в пузатых мешках с правительственного склада, бок о бок с мешками архивариуса Фудо, старшего писца Шиничи, господина Сэки и прочих служащих нашей управы, и заезжает на склады фудасаси, — перекупщиков. Частные посредники принимают наш рис и выдают взамен него деньги, на которые мы в дальнейшем покупаем рыбу, чай и масло для светильников.

Звонкая монета в моём случае бывает разной — когда шестьдесят рё в год, а когда и восемьдесят, в зависимости от пляски цен на рынке риса. Теперь вы понимаете, почему мы толпимся в канцелярии? Цены — это святое, мы зависим от них, как сухое поле от щедрого дождя.

А кто лучше всех разбирается в ценах, если не секретарь Окада?!

Он составлял казённые ведомости на выплату, он же разбирался и с перекупщиками, сражаясь за каждую рисинку, как истинный герой, воплощение доблести. И если Окада говорит: «Мерзавцы!» — значит, дело плохо, поскольку вежливость секретаря вошла в поговорку, а брань в его устах — исключительная редкость.

— Торговый дом Исиба, — пояснил Окада.

— А что торговый дом? — удивился архивариус Фудо. — Мы с ними уже сколько времени душа в душу…

Секретарь хватил кулаком по столу:

— Вот они душу из нас и вытрясают. Исиба на четверть подняли цены на рис.

— Так это же отлично! — вмешался я. — Чем выше цена, тем больше нам заплатят!

Сослуживцы уставились на меня с неодобрением. Я уже и сам понял, что перебивать секретаря не следовало бы.

— Постучи по мосту, прежде чем переходить, — наставительно сообщил мне Окада. — Это они отпускные цены подняли на четверть. А закупочные Исиба как раз опустил. На двенадцать процентов, чтоб их!

— Вот мерзавцы! — ахнул я.

Рис мы тоже брали у перекупщиков, вернее, у лавочников и уличных разносчиков, кто затаривался товаром на складах фудасаси. Сколько надо, столько и брали. Конечно, можно было бы просто оставлять себе часть жалования, но договариваться с перевозчиками, чтобы они по пути со склада на склад заехали к тебе домой, выгрузили пару мешков и поехали дальше…

Такой рис получался по цене жемчуга. Нет, куда как проще было со временем купить его в лавке, пусть даже и переплатив! И что теперь? У нас рис купят дешевле, и нам же его продадут дороже?!

Караул!

— Это ещё не всё, — обрадовал нас секретарь. — Торговый дом Исиба принял у себя казённый стандарт мешка хё.

Это был удар ниже пояса. Мешки хё на складе не перевешивали, считая, что вес каждого соответствует определённому стандарту. Только стандарты у государства и у частной торговли были разными, отличаясь примерно на десятую часть. Если торговый дом принял казённый стандарт, моё жалование в тот же миг похудело на ту десятину, которую мне доплачивали за вредность.

— Надо сменить торговый дом, — предложил писец Шиничи.

— Торговый дом Ито сделал то же самое, — вздохнул Окада. — На наше счастье, торговый дом Суга пока держится старых цен и правил. Я отправил жалование на склады Суга. Считайте, на этот раз нам повезло, но я не уверен, что счастье будет долгим.

И он добавил, мрачней тучи:

— Готовьтесь затянуть пояса.

Тут в канцелярию и влетел посыльный. Ну как — влетел? Врезался в широкую спину архивариуса, отскочил, как мячик, в объятия дознавателя Куроды, вырвался, отдавил ногу писца Шиничи — и нашарил взглядом меня.

— Рэйден-сан! — завопил он. — К вам посетитель!

— Цель визита? — буркнул я.

— Заявление о подозрении на фуккацу.

— Кто такой?

— Исиба Кей, глава торгового дома Исиба.

Все уставились на меня так, словно мне — вот прямо сейчас! — вручили волшебный жезл. Верни старые цены, кричали взоры сослуживцев. И прежний стандарт мешка!

— Прошу вас, садитесь.

— Благодарю. Я Исиба Кей из торгового дома…

— Я знаю, кто вы. Я же Торюмон Рэйден…

— Я знаю, кто вы.

За пятьдесят, ближе к шестидесяти. Одет неброско и добротно. Практически лысый, только за ушами сохранились островки седых волос. За поясом торчит сложенный веер. Основа веера из бамбука, бумага усилена отваром хурмы. Рисунок в сдержанных светло-синих тонах с добавлением жёлтого.

Пейзаж, но какой именно, не разобрать, пока веер не развёрнут.

Такие веера делаются в мастерских по специальному заказу. Актёры жанра «падающих слов» изображают этими веерами любые предметы реквизита — чашу, палочки для еды, полотенце, кисть для туши.

— Вы хотите подать заявление о фуккацу?

— Да.

— Прежде чем я начну задавать вопросы, позвольте спросить кое-что личное, не по протоколу. Почему в качестве дознавателя вы выбрали меня? Такому, как вы, не отказал бы и дознаватель с большим опытом.

— Да, пожалуй.

— Вам не