Преддверие I - Елена Федина
Мне стало не по себе от такого вопроса.
– Нет, – сказал я, – я только проводник.
– Мы ему нальём, если останется! – рассмеялся Марциал. – Из тебя получится неплохой тигрёнок, малыш.
– Зачем? – угрюмо спросил я его, косясь на старика.
– Затем, что это полная свобода.
– Ну и что?
– Ты так говоришь, потому что не знаешь ещё, что такое рабство.
– Я не раб.
– Все мы чьи-то рабы, тигрёнок.
– И ты, Марциал?!
Он засмеялся ещё громче. Старик уходил на ночь глядя. Жутко было смотреть, как он уходит от костра в тёмную чащу, в холодные объятья совершенно беззвёздной ночи. Я догнал его, молча сунул ему краюху хлеба. Он убрал её в мешок.
– Может, останетесь? Куда вы? Я знаю эти места, тут опасно.
– Да. Тут опасно. Белая тигрица вас к себе не подпустит. В живых останешься ты один.
– Подождите!
Он ушёл, но он сказал правду. Я видел её, гордо лежащую на большом валуне, после того как Хлодвиг сорвался с уступа, Кристи заклевали в ущелье орлы, а Марциала придавило упавшей сосной. Он жил ещё долго, почти час, сосна валялась корнями вверх и истекала смолой, молодое сильное дерево, которое само ни за что бы не упало.
– Она сильнее, – сказал Марциал, – деревья, птицы, камни… всё в её власти! Кошка! Драная кошка!
Нет, она была прекрасна! Видит бог, как я боялся её, но отвернуться, уйти, убежать было немыслимо, я любовался ею из кустов бузины как заворожённый. Она наверняка меня видела, но позволяла на себя смотреть и лениво жмурилась на солнце. Потом ей это надоело, она так рявкнула, что у меня всё оборвалось внутри, и скрылась в чаще.
В свою деревню я добирался дней десять, один, без всякой веры в светлое будущее, без обещанных денег и, главное, без продуктов, которые улетели в пропасть вместе с беднягой Хлодвигом. Я проклинал тот день, когда связался с этими господами из Лесовии и согласился быть проводником. Лес я любил всеми силами души, но тогда я решил, что с меня хватит, что надышался целебным хвойным запахом на всю жизнь!
* * *
Встал я рано, как только забрезжил рассвет. Уж лучше побродить по улицам, чем валяться как дурак в постели и смотреть в потолок. Чтобы не разбудить никого, на кухню я прошёл на цыпочках, отрезал кусок сыра, отломил горбушку хлеба и рассовал по карманам. Пока стоял в раздумье, не отхлебнуть ли вчерашнего компота и в какой кастрюле он может быть, сзади послышались шаги. Я замер, как вор на месте преступления, сам не знаю почему. Потом рассудил, что ничего особенного не совершаю, просто есть хочу, и обернулся.
В дверях стояла Изольда. В ночной рубашке. Она нимало не смутилась, она вообще не заметила меня, прошлась взад-вперёд, села к камину, разгребла угли руками и стала укладывать щепки шалашиком. Движения были замедленные, осторожные.
– Изольда, – позвал я, чувствуя неладное.
Она не слышала, не глядя взяла с каминной полки огниво. Всё это было странно: ещё вчера вечером она казалась совершенно нормальной женщиной, может, только слишком красивой для той одинокой и скромной жизни, которую она вела, но теперь я, кажется, понял причину этого одиночества.
Развести огонь я ей не дал. Страшно подумать, что могло бы быть, не окажись я случайно на кухне! Она была сильная и гибкая, я просто не знал, что с ней делать, потому что она всё время молча вырывалась и тянулась к камину со слезами на глазах, глаза были зелёные, как трава-осока.
– Да что с тобой? Что с тобой, Изольда? Ну, тише! Ну, куда ты?..
Когда она немножко успокоилась и перестала вырываться, пришёл Ольвин. Более нелепой ситуации в своей жизни я не помню.
Я стоял в четыре часа утра на чужой кухне с оттопыренными карманами, обнимал полураздетую женщину и тупо глядел на её брата, а наверху, в угловой комнате с запахом смолы и яблок, спала моя жена.
– О господи! – сокрушённо сказал Ольвин. – Вот она где!
Сестра перешла к нему в объятья и окончательно затихла.
– Какая досада, – проговорил он потом с отчаянием, – с ней уже давно этого не было, и надо же, чтобы именно сегодня! Какого чёрта ты тут делаешь?
Я и сам себе задавал этот вопрос, но теперь уже не имело значения, что меня сюда привело.
– Я никому не скажу, Ольвин, слышишь?
Он кивнул, поднимая сестру на руки.
– Она тебя не укусила?
– Да нет, ничего…
– Ночью её ещё можно как-то остановить, я сплю за стенкой и сразу просыпаюсь. Но иногда это случается с ней среди бела дня. Не держать же её взаперти. Тогда приходится уезжать в другой город.
– Почему?
– Потому что за это отправляют на костёр.
– Но она же не ведьма, она просто больна!
– Кто будет в этом разбираться?
– А вылечить эту болезнь как-то можно?
– Подожди, я отнесу её…
Мы развели-таки огонь в камине и повесили на крючок чайник, потому что утренний голод какой-то особенно свирепый. Я с виноватым видом вытащил из карманов свои запасы:
– Понимаешь, не спалось.
Ольвин усмехнулся. Он сидел на стуле с ногами, обняв одну коленку, как это делают гимнасты и маленькие дети.
– Там в буфете сахар и печенье. Доставай, если хочешь.
Я достал. Мы смотрели друг на друга.
– Ты, наверно, теперь жалеешь, что пустил жильцов?
– Да я сразу понял, что тебя надо послать к чертям, но девочка Нолли очень хотела остаться.
– Она, между прочим, сказала, что ты святой.
– В смысле юродивый?
Он засмеялся и пошёл снимать кипящий чайник.
– Ну и в семейку вы попали! И сестра, и брат – оба ненормальные. Правда, если её ещё можно вылечить, то меня уже никак.
Если б он говорил не так весело и не с таким добродушным выражением лица, я решил бы, что он обиделся. Уроды обычно бывают обидчивые и обозлённые. Этот оказался приятным исключением.
– А давно она заболела?
– Уже десять лет.
– Ровно столько…
– Сколько мы скитаемся? Да. Я не хотел, чтобы дома знали об этом, – Ольвин опять с ногами забрался на стул, – вот когда я её вылечу, я вернусь.
– А если нет?
– Нет так нет. Знаешь, мне нравится такая жизнь: новые города, новые люди, даже новая мебель.
– Но ты ведь можешь привязаться к кому-то? Полюбить, в конце концов?
Он потянулся за банкой с вареньем, глядя, впрочем, не на банку, а на меня.
– Я непривязчив.
И это прозвучало жёстко. Я понял, что свою непривязчивость он выстрадал. Через