Материя. Том 2 - Константин Сергеевич Соловьев

– Черт меня побери, если это не Диккенс! Так ты заговорил Диккенсом, Дигги? Весьма недурно!..

– Вы, конечно, понимаете, о чем я хочу говорить, но если бы вы позволили мне открыть вам все, что я передумал и перечувствовал, мои опасения, страхи и надежды, все, что так долго заставляло меня скрывать мое чувство…

– Ну, довольно тебе, будет. Что, старина Лэйд у себя в кабинете? Проведи-ка меня к нему. Впрочем, нет, не стоит, я и без того знаю, куда идти. Ты, верно, и не представляешь, какой долгий путь мне пришлось совершить, чтоб постучать в эту дверь…

Гость не относился к числу тех, что бесконечно долго возятся в прихожей, устраивая шляпу и зонт, верно, передвигался налегке, не отягощая себя излишним количеством багажа. У него и походка была легкой, заставляющей старые половицы даже не скрипеть, а лишь поскрипывать. Но Лэйд, хоть и принял к тому моменту делано небрежную позу в кресле, поймал себя на том, что едва не вздрагивает от каждого скрипа – точно в спину вворачивают острый стальной шуруп…

Гость вошел в кабинет.

Он был немолод и пребывал на том отрезке жизни, на котором джентльмену позволено сделать краткий привал, чтобы бросить удовлетворенный взгляд назад, на проделанный путь, насладиться плодами своего труда – и вступить наконец в пору, наполненную запахом корицы и свежей выпечки, неспешными обстоятельными разговорами, хорошим пуншем и карточными пасьянсами, пору, именуемую также старостью.

Он был облачен в светлый габардиновый костюм, быть может, чуть более щегольский, чем пристало джентльмену его возраста, выкроенный по моде тридцатилетней давности и несуразно узкий в талии, однако превосходно ему идущий. Шелковый галстук цвета какао был завязан не абы как, а «принцем Альбертом»[3] – узлом, выдающим не только ловкие пальцы, но и некоторую толику тщеславия.

Может, гость и не был одет так, как одеваются принцы-консорты, путешествующие инкогнито по тропическим островам британской Полинезии, но по меркам невзыскательного Миддлдэка, в котором человек с целой сорочкой и при галстуке уже считался респектабельным джентльменом, этот человек несомненно был бы признан желанным гостем в любом доме, не говоря уже про все окрестные лавки, трактиры и забегаловки.

Он был худ – не той аристократической благородной худобой, которая так выгодно выглядит на театральной сцене, а настоящей, болезненной, делающей черты листа острыми, будто вырезанными стальным резцом из слоновьей кости – отпечаток, который часто лежит на тяжелобольных, едва избавившихся от малярии или тифа. Под пыльным дорожным плащом угадывалась хрупкая стариковская стать, а его руки и ноги двигались иногда излишне порывисто, будто бы утратив какую-то согласующую их между собой передаточную шестерню, как это бывает у людей, недавно вставших с больничной койки.

Он изменился, подумал Лэйд, ощущая, как ладони сами собой делаются влажными, а тело, хоть и устроенное в кресле самым удобным образом, невольно деревенеет. Походка сделалась сдержаннее, резче, черты лица заострились, но глаза… Черт, глаза остались совершенно прежними.

Серые и внимательные, они не метались беспорядочно из стороны в сторону, как у досужих зевак, гораздых торчать по часу перед витриной, но и не застывали надолго в одном положении. Подобно глазам фехтовальщика, ощупывающим пространство вокруг себя, они двигались быстрыми короткими движениями по сложной траектории, не останавливаясь ни на одной поверхности более полсекунды. Гость не провел в комнате и минуты, но Лэйд готов был поставить полновесный соверен против пенни, что его глаза уже отметили, ощупали и взвесили каждую мельчайшую деталь, каждую соринку в зоне их досягаемости, каждый катышек шерсти или ореховую скорлупку. И уж конечно от них не мог укрыться хозяин кабинета, восседающий в кресле.

– Дорог огонь тому, кто с дороги, чьи застыли колени. В еде и одежде нуждается странник в горных краях! – провозгласил гость баритоном, немного надтреснутым, как это бывает у пожилых джентльменов, но все еще звучным и достаточно громким, чтобы беспокойно звякнуло стекло в серванте. – Гостю вода нужна и ручник, приглашенье учтивое. Надо приветливо речь повести и выслушать гостя!

– Господь великий! – страдальчески пробормотал Лэйд. – Мы с тобой знакомы столько лет, а я всякий раз забываю, что у тебя в голове содержится больше никчемных стишков, чем у продавца грошовых поэтических сборников в канун Рождества!

– Никчемные стишки могут показаться прихотью, – человек с серыми глазами мягко улыбнулся в ответ, – но поверь мне на слово, в жизненном багаже, который мы тащим из года в год, они занимают меньше места, чем носовые платки и башмаки, однако обладают свойством делать любой путь короче.

Должно быть, ему потребовалась целая прорва стишков в последнее время, рассеянно подумал Лэйд. Потому что он выглядит как человек, проделавший чертовски неблизкий путь. Светлый габардин был обильно покрыт дорожной пылью, обувь истоптана, да и держался он совсем не так, как джентльмен, проделавший необременительную прогулку перед завтраком в милю или две. Он выглядел как…

Лэйд кашлянул.

– Здравствуй, Бенджи. Прости, что не могу подняться и обнять тебя, как в былые времена, старина, чертова подагра совсем меня разбила. Годы берут свое.

– Здравствуй, Ген… Лэйд! – Гость улыбнулся. – Бьюсь об заклад, годы здесь ни при чем. Это все твоя привязанность к сдобным булочкам и двойным порциям пудинга. Смотрю, ты делаешься все более и более существенной частью моего кабинета.

– И самой лучшей его частью, заметь! Кроме того…

– Да?

– Это такой же твой кабинет, как и мой, Бенджи. Если ты не заметил вывеску, когда входил, эта пропащая дыра все еще именуется «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа», а значит, мы все еще компаньоны, хочется тебе того или нет. По крайней мере до тех пор, пока тебя зовут Бенджамин Торп!

* * *

Кресло для гостей мало чем отличалось от хозяйского, но гость так долго устраивался в нем, будто это был «ведьмин стул» испанской инквизиции, покрытый множеством шипов и колючек. Его длинное, сухощавое, нескладное тело двигалось неспешно, со свойственной старикам осторожной грацией, словно каждое движение причиняло ему боль. Лэйд и сам испытал болезненную ломоту в костях, наблюдая за тем, как его компаньон принимает удобную позу.

Бенджамин Торп даже в лучшие свои годы не выглядел силачом, под слоем габардина не угадывалось стальных мускулов, а тонкие ухоженные пальцы отродясь не имели мозолей. Джентльмену нет нужды огрублять свои руки, утверждал он, поскольку он и без того в силах удержать все инструменты, от которых зависит его жизнь: писчее перо, вилку и курительную трубку. Если бы Господь Бог хотел создать меня для тяжелого неблагодарного труда, он создал бы меня слоном.

Он, верно, презирал грубую физическую силу, Лэйду ни разу не приходилось видеть, чтобы, хлопоча в лавке, Торп хотя бы единожды поднял что-то тяжелее гирьки весом в стоун. Но если дело становилось серьезным…

Однажды, прогуливаясь по Скрэпси, мы оказались в скверной ситуации, вспомнил Лэйд, и не сказать, чтоб по причине рассеянности или досадному стечению обстоятельств. Ситуация эта возникла всецело по нашей вине. Мы пытались понять, каким образом в подпольные рыбные притоны Нового Бангора проникает мясо голубого марлина. Отчаянно опасная дрянь, в одной унции которой содержалось достаточно яда, чтобы превратить две дюжины взрослых мужчин в пускающих пузыри чудовищ, поросших чешуей, с мутными рыбьими глазами. Мы проследили путь злосчастного марлина от